— Варвара Алексеевна, — сказал я, и она обернулась. — Я вам скажу прямо, потому что вы прямой человек и кривого не любите. Я о вас думаю. Давно и всерьёз. И, думаю, вы это знаете. Но я не хочу спешить — не из холода, а из обратного. Дайте мне закрыть то, что не закрыто. Похоронить, что хоронится. Дождаться, пока уляжется. А там я приду к вам — не запиской после подписи, а сам, по-настоящему, спросить то, что спрашивают. Подождёте?

Она смотрела на меня, и в спокойных её глазах что-то дрогнуло — тепло, ясно.

— Подожду, — сказала она просто. — Я, Павел Андреевич, ждать умею. Семь лет ждала неизвестно чего. А теперь знаю чего — это легче. — Она чуть улыбнулась, той своей скупой улыбкой, что дороже смеха. — Только не тяните слишком. Я не молода, и вы не молоды. Нам с вами годы считать надо, не транжирить. Уляжется ваше — приходите. Дверь, вы знаете, открыта.

— И вот ещё что, — прибавила она, уже трогаясь идти, и обернулась. — Вы не думайте, что я вас держу обещанием. Если надумаете иначе, если жизнь повернёт не туда — я пойму и держать не стану. Я не из тех, кто ловит на слове. Сказали «приду» — хорошо, я рада. Но воли вашей этим не вяжу. Свободны вы, Павел Андреевич, как и были. Просто знайте: тут ждут. А неволить — не неволю.

И это было, пожалуй, самое варварино из всего, что она могла сказать, — эта оговорка про свободу, про то, что не вяжет и не неволит. Иная на её месте, добившись наконец полупризнания, поспешила бы закрепить, связать, обставить обещаниями. А Варвара, едва получив моё «приду», тут же вернула мне свободу, сказала «не вяжу» — и этим привязала вернее всякого обещания, потому что нет ничего, что привязывало бы зрелого человека крепче, чем уважение к его свободе. Аграфенина матушка говорила: главное в жизни — быть свободным от страха. Варвара, не зная этих слов, жила по ним: она не цеплялась, не боялась потерять, и оттого её не хотелось терять.

И мы разошлись — она к фабрике, я к управе, — не коснувшись даже друг друга рукой, не сказав ни одного из тех слов, что говорят влюблённые. А между тем это был, может быть, самый важный наш разговор за всё знакомство, потому что в нём, не назвав ничего прямо, мы назвали друг другу всё: и что любим — на свой зрелый, поздний, несуетливый лад, — и что будем вместе, и что подождём ещё немного, и что ждать осталось недолго.

* * *

Домой я возвращался в сумерках.

Осенний день короток; смеркалось рано, в окнах зажигались огни, тянуло дымом из труб, и город устраивался к ночи и к зиме. Я шёл и нёс в себе сразу две тишины: тишину после Гордеева — печальную, итоговую, тишину пережившего, — и другую, новую, светлую тишину после разговора с Варварой, тишину обещанного впереди тепла. И две эти тишины не спорили во мне, а уживались, как уживается в осени увядание с предчувствием будущей весны: одно кончается, другое ещё не началось, но уже обещано, и в промежутке между концом и началом стоит эта особая, ничем не нарушаемая тишина перехода.