— Расходится по городу, — сказал Сычёв, проследив мой взгляд. — Кашин с утра прислал сказать: в трёх лавках на Купеческой говорят. Не верят, но говорят.

— Пускай говорят.

В прежней жизни я бы на это потратил полночи — звонки, заготовки опровержений, кто что напишет и где. Здесь полночи тратить было некуда и не на что. Здесь был понедельник, был самовар, был сухой старик напротив, сорок первый год сидящий в этой управе, и была работа, которую следовало начать с понедельника, потому что в субботу я так и сказал: с понедельника начнём.

— Фёдор Игнатьич. Достаньте папку по заводу. Нотариальную, пивоваровскую, декабрьскую. И характеристику Залесского из учебного округа — апрельскую. И список, кого Краснов учил в воскресной школе, с числами.

Сычёв поднялся, не допив чая.

— Всё в готовности, Павел Андреевич. Я с субботы сложил.

Я посмотрел на него. Он сложил с субботы. Пока я ночью лежал и думал, что начну с понедельника, Фёдор Игнатьич уже сложил. За полтора года я к этому привык и всё равно каждый раз отмечал — как отмечают хорошую погоду: не удивляясь, но с благодарностью.

— Тогда начнём.

* * *

Белкин пришёл к десяти, как уговорено, — в том же чёрном сюртуке, в каком ходил и в суд, и на похороны, потому что других, я подозревал, у Артемия Николаевича попросту не было. Адвокат он был лучший в уезде, а может, и не только в уезде, и сюртук свой носил с тем спокойным небрежением, с каким хороший мастер носит затёртый инструмент: дело не в виде, дело в том, что им режут.

Он разложил бумаги на большом столе, надел очки и с четверть часа читал пакет Раздольского молча, водя по строкам сухим пальцем. Я не мешал. Сычёв стоял у шкафа. Морозкина ждали к одиннадцати.

— Так, — сказал наконец Белкин и снял очки. — Разберём, что нам прислали. Дело заведено по статье о возбуждении смуты через учебные заведения. Звучит страшно. На деле же это значит вот что. — Он пристукнул пальцем по бумаге. — У них нет ни одного факта. Есть донос, есть фамилия Залесского, который под надзором, есть фамилия Краснова, который из ссыльных, и есть ваша воскресная школа, в которой оба касались дела. Из этих трёх вещей складывают картину. Картина такая: голова содержит школу, в школе — поднадзорные, в школе — рабочие, рабочих учат поднадзорные, следовательно, в школе сеют смуту, а голова сему потворствует.

— Логично.

— Складно, — поправил Белкин. — Не логично. Логика — это когда из фактов. А тут из фамилий. — Он положил очки на стол. — Павел Андреевич, я вам скажу, как есть. По форме дело пустое. Школа открыта законно, программа лежит в думе, Залесский к политике не касался — на это у нас бумага из самого Казанского учебного округа, апрельская, где сказано, что преподавал он географию и русский и в неблагонадёжном замечен не был. Краснов — ссыльный, верно, но ссылка отбыта, надзор кончился, и учит он грамоте, а грамота не крамола. По форме мы это разбиваем в три приёма.