— Доброе утро, Фёдор Игнатьич.

— Доброе, Павел Андреевич. — Он надел пенсне, и лицо снова стало служебным. — Я вам чаю налью.

— Налейте.

Я снял картуз, повесил, сел напротив. На столе между нами лежали две бумаги. Одну я знал наизусть со субботы — казённый пакет от советника Раздольского, дознание, тридцать дней, статья. Другую видел впервые: субботний нумер «Бережанских ведомостей», сложенный так, чтобы на виду была вторая полоса, а на второй полосе — заметка без подписи, в которой некий «обыватель, радеющий о городе» сокрушался, что городской голова покровительствует людям, чья благонадёжность под сомнением, и содержит на городские средства школу, где этих людей собирают.

Я прочитал заметку ещё раз, медленно. Сделана она была неглупо. Ни одного имени, ни одного обвинения, к которому можно придраться, — только сокрушение и вопросы. «Не пора ли спросить?» «Кому это выгодно?» Гордеевская работа, чистая: ударить сверху бумагой и снизу шёпотом, чтобы город зашептался раньше, чем я успею открыть рот.

Я отложил газету и придвинул казённый пакет.

Эту бумагу я знал слово в слово, но перечитал и её — не чтобы узнать новое, а чтобы ещё раз услышать её тон. Тон был холодный и гладкий, тот особенный канцелярский тон, в котором каждое слово отдельно безобидно, а вместе они складываются в петлю. «Имеются сведения». «Усматривается основание». «Предлагается дать объяснение в тридцатидневный срок». Ни обвинения, ни имени доносчика, ни даже прямого указания, в чём, собственно, я провинился, — только указание на школу, на двух человек при ней и на статью, по которой ведётся дознание.

Я положил рядом две бумаги — анонимку и пакет — и с минуту смотрел на них. В прежней жизни я повидал довольно таких бумаг, чтобы понимать: их пишет не злость, их пишет порядок. Раздольский в Петербурге не питал ко мне ненависти. Он меня в глаза не видел. Для него это было дело номер такой-то, лёгшее на стол по представлению, и он подписал его так же ровно, как подписывал десятки других, и так же ровно закроет, если ему дадут к тому основание. Вся разница между «закроет» и «не закроет» решалась здесь, в этой управе, в ближайшие тридцать дней, и решалась не криком, а бумагой — такой же ровной и гладкой, как его собственная.

— Овсянников бы её и читать не стал, — сказал Сычёв негромко. Он понял, на что я смотрю.

— Овсянников нас знал. — Я отодвинул газету. — Этот не знает. Это и плохо, и хорошо.

— Чем хорошо?

— Тем, что незнакомому легче показать, как есть. Знакомый уже всё про тебя решил. А незнакомому мы пишем с чистого листа.