«Декабрь 1882, — написал я. — Подвожу итог двух лет. Враг похоронен. Дети выучены и запущены в жизнь. Дело стоит само. Город — мой, и я — его. Долгов нет — ни денежных, ни иных. Чего хотел в начале — добился: вытащил чужое запущенное хозяйство и чужую запущенную семью, сделал из захолустья работающий город, из чужого тела — себя. Можно бы и почить на лаврах».

Я перечитал и усмехнулся последней строчке. Почить на лаврах. Вот этого-то я и боялся пуще всего — той самой бронзы, того застоя, что подстерегает победителя. И, обмакнув перо, дописал:

«Но почить нельзя. Гордеев научил: кто перестаёт расти — гниёт, как он сгнил, накопив и остановившись. Расти надо до конца, до могилы, иначе застой. Город сделан — но город не кончается, он растёт вечно, ему всегда мало: мало школ, мало дорог, мало больниц».

Я остановился, обмакнул перо и продолжил — уже не итог подводя, а скорее задавая себе направление на годы вперёд:

«Война кончилась. Работа — нет. Работа в этом городе не кончается никогда, и в этом её утешение: пока есть город, есть и работа, а пока есть работа, человек жив, даже отдав ей всего себя. Ибо отданное городу не пропадает, а остаётся в нём — в его камне, в его людях, в его детях, грамоте которых я выучил».

И, дописав, я вывел внизу, отдельной строкой, то, что сложилось во мне за эти два года и что было, пожалуй, главным моим итогом, важнее завода и дамбы:

«Я пришёл сюда чужим, в чужое, нищим. Ухожу — нет, не ухожу ещё, живу, — но если бы уходил, ушёл бы своим, в своё, богатым всем, чем богат человек: домом, детьми, делом, городом, и скоро, бог даст, женой. Нажил это не хватая, как Гордеев, а строя и врастая. И вот итог двух лет, и всей, может быть, разницы между двумя путями: один путь — брать, и кончается он пустой могилой, к которой никто не пришёл; другой — врастать, и кончается он полным домом, к которому считают дни. Я выбрал второй. И не жалею».

Я долго ещё сидел над закрытой тетрадью, перебирая в памяти эти два года — от первого растерянного утра в чужом теле до нынешнего тихого декабрьского вечера. Сколько всего вместилось. Паводок, едва не смывший город, и я по пояс в ледяной воде, и Вебер, отхаживавший меня потом неделю. Первый донос, и второй, и третий. Стройка завода с нуля, гнильё под видом леса, бессонные ночи над сметами. Эпидемия, которой я так боялся и которая, по счастью, миновала уезд стороной. Школа, фонари, дамба, мостовые. Анна, уехавшая на курсы, и проводы её на пристани. Николай, выросший из мальчика в студента. Аграфена, оттаявшая ко мне за эти годы из настороженной тёщи в почти мать. Варвара с её открытой дверью. И Гордеев — тёмной нитью через все два года, от первого узнавания врага до проводов его в могилу. Целая жизнь. Вторая моя жизнь, прожитая за два года так полно, как первая не прожилась за тридцать восемь лет.