— Ха, папа сказал: «Увели у Рысьиных одну невесту, уведём ещё одну», — гордо бросила Оленька, столь похоже имитируя родителя, что перед глазами как живое встало лицо Петра Аркадьевича, довольно подмигивающего собеседнику. — Кто такие Рысьины, чтобы их бояться? Кошки общипанные! Будут они нам угрожать. Наше — это наше. Нечего на наше пасть разевать, без зубов можно остаться.
Она воинственно вздёрнула носик, словно именно она этой ночью ощипывала Юрия, встав на мою защиту. Да уж, Оленька точно не поняла бы желания Владимира Викентьевича примирить меня и Рысьиных.
— Оля, мы просто сходили один раз в синематограф. Какая невеста?
— Ты сейчас хочешь меня оскорбить, намекая, что брат мог ухаживать за девушкой с бесчестными намерениями? — встопорщилась она. — То есть не меня, а вообще всех Хомяковых? Что у нашего клана нет понятия чести?
— Что ты, я совсем не про это, — попыталась я увильнуть от близящейся расправы.
— Тогда про что? Про то, что ты собиралась поиграть Колиными чувствами и вернуться к Рысьину? Или вообще роман был просто для того, чтобы Рысьин взревновал? То есть ты невеста Рысьина, так, что ли?
Оленька на меня наступала, грозно размахивая кулачками. Я отступала к стене, размышляя: лучше согласиться, что я Колина невеста, или попытаться удрать, пока меня не вышвырнули в запале в окно, как я давеча поступила с Юрием? То, что кажется правильным по отношению к другому, не всегда является таковым, когда примеряешь на себя. В окно категорически не хотелось.
— Я про то, что твой брат мог сводить меня в кино из жалости, — наконец я нашла нужное оправдание. — Как подругу сестры, одинокую сироту.
— Из жалости в кино не водят, — несколько успокоилась Оленька. — Из жалости только милостыню подают.
— Это тоже можно считать милостыней, в некотором роде, — намекнула я.
— Можно было бы, если бы мы были с ним обе. А если он пригласил тебя одну — значит, ухаживает, и точка!
Она посмотрела так, что я сочла, что лучше всего с ней согласиться. Пусть уж с ней сами Хомяковы разбираются, им привычнее. В конце концов, прямо сейчас меня под венец никто не тащит, может, не потащат и дальше: Николай ни разу не говорил о своих планах, а то, что думает Оленька, думает только она.
— Но сейчас о письме Рысьиной рассказываешь мне ты, а не Николай, — всё-таки заметила я, пока подруга не начала строить планы за брата.
— Да они с папой вообще решили ничего тебе не говорить, чтобы не расстраивать, — небрежно ответила Оленька. — Но я считаю, куда больше расстраиваешься тогда, когда узнаёшь, что тебе что-то не рассказали. Причём такого, что касается непосредственно тебя, правда?