*** Собаки лают, караван идёт (англ)
В сад Владимир Викентьевич, уж не знаю из каких соображений, категорически запретил спускаться, но от смены облика не отговаривал, поэтому в своей комнате я перекинулась, предварительно заперев двери. Почему-то я всё же опасалась, что моя агрессия не пропадёт и обратится против первого же вошедшего.
На удивление, спокойствие снизошло сразу, как я перетекла в рысь. Раздражение на всё и вся схлынуло, оставив лишь небольшую неудовлетворённость. Пришла сонная расслабленность, которой я поддалась, решив, что моему организму лучше знать, чего именно мне сейчас не хватает. Я ещё подошла к окну, подумала, что если Владимир Викентьевич опасался за свои деревья, то зря, а потом легко запрыгнула на кровать, свернулась в плотный пушистый комок и сразу уснула, погрузившись в сон, как в толстую уютную пуховую перину.
И снилось мне, будто я вместе с Хомяковым делаю в саду Владимира Викентьевича огромную снежную бабу. Причём ни я, ни Николай не люди: я рысь, а он хомяк, но не такой, какого я видела при последней нашей встрече, а огромный, раза в два больше меня, и с шерстью, почему-то не пушистой, а торчащей железными иголками, совсем как у ёжика. Или нет, скорее как у дикобраза: такую иголку отстрелишь — и намертво пришпилишь противника к дереву, как бабочку к альбомному листу. Но сейчас этот огромный хомяк иголками из шерсти не стрелялся и даже ни на кого не рычал, а занимался весьма мирным делом— катал не такими уж маленькими лапками снежные шары. Пока я сделала голову, он успел прикатить два нижних, собрать их вместе и даже воткнуть ветки-палочки вместо ручек. Мой маленький шар встал на своё место, и вскоре снеговик мрачно смотрел на нас глазками-угольками.
— Мы забыли про нос! — сообразила я, огорчённо поворачиваясь к Николаю и стукая лапой по его розовому носу, большому, как кофейное блюдце.
Он фыркнул, молча сел на задние лапы, достал из защёчного мешка морковку и пристроил снежной бабе на верхний шар, а под неё — кривую веточку, из-за чего баба сразу стала выглядеть на редкость счастливой. И всё же чего-то ей не хватало, какого-то маленького завершающего штриха.
— Ведро. Принесите ведро с ледяной водой, — неожиданно раздался голос Рысьиной.
И был он настолько раздражающим, что я подскочила на кровати и только потом раскрыла глаза и с удивлением обнаружила в своей комнате как княгиню, так и Владимира Викентьевича. А ведь я точно помню, что запирала дверь.
— Что вы здесь делаете? — спросила я, сообразила, что говорю в звериной форме, и испугалась, вспомнив слова княгини о том, что могу застрять в частичной трансформации.