Так я и поверила, что он никогда не простит, если я немедленно не выплюну его в ближайший сугроб. Это я себе не прощу, если он замёрзнет и заболеет. Гулять долго никак нельзя было, поэтому я быстро определила, откуда он пришёл, и плавным красивым бегом направилась к ограде, около которой осторожно поставила свою ношу.
Хомяков, с трудом восстановивший равновесие после принудительной транспортировки, выглядел злым и взъерошенным. Настолько взъерошенным, что я невольно провела по нему языком пару раз, приглаживая вставшие дыбом шерстинки и чувствуя, как внутри меня начинает работать мелодично урчащий моторчик. Сделала я это напрасно, поскольку хомяк стал теперь ещё и мокрым. Чувствуя себя ужасно виноватой, я попятилась, Николай, словно этого и ждал, шмыгнул за решётку и зашуршал чем-то в кустах, чтобы выйти из них через пару минут уже полностью одетым и сурово сказать:
— Лиза, никогда так больше не делайте.
Вспоминая события ночи, я чувствовала себя непроходимой дурой. Права оказалась княгиня: я позволяла звериной части брать над собой верх. Уж что-что, а мозги я вчера даже не включала. Можно сказать, глаза открыла, а проснуться забыла. Зато не забыла показать Николаю свою рысь. Со всех сторон показать, потому что, когда он начал возмущаться своей незапланированной доставкой к забору, я выразительно чихнула, повернулась к нему попой и медленно двинулась к дому, очень надеясь, что он перестанет ворчать и позовёт меня для прощания. Но я этого так и не дождалась. Николай замолчал, и, когда я обернулась, его уже не было. А ведь мог хотя бы сказать, что будет писать! Только будет ли?
Я вздохнула. Что он обо мне думает после моего ночного пробега с ним в зубах? Быть может, решил, что от меня лучше держаться подальше? А то сегодня таскает в зубах, завтра играет, а послезавтра вообще съест…
— И о чём это так вздыхает у нас Рысьина? — неожиданно вклинился в мои размышления голос Андрея Андреевича. — Неужели не может решить задачу? Пройдите к доске, посмотрим, с чем связаны ваши затруднения.
Я не сообразила, что вызывают меня, пока Оленька не пихнула в бок и не прошипела: «Ну что же ты? Иди давай!» Вот ведь, не успела привыкнуть к фамилии Седых, теперь привыкай к новой. Класс зашумел, обсуждая, с чего учитель ко мне обратился именно так, а Аничкова даже решила восстановить справедливость в том виде, в котором её понимала:
— Андрей Андреевич, вы ошиблись. Седых даже из клана выставили за ненужностью.
— Аничкова, когда мне понадобится ваше мнение, я его спрошу. А пока, обратите внимание, я к вам не обращался, а на уроке посторонние разговоры запрещены.