— Лизанька, как я рад тебя видеть! — жизнерадостно заявил Рысьин. — Владимир Викентьевич, вы не оставите нас наедине?

— Юрий, нам с вами не о чем разговаривать ни наедине, ни в присутствии свидетелей, — раздосадованно бросила я. — И вообще, для вас я — Елизавета Дмитриевна. И вам неплохо было бы представиться мне полностью. Сделать скидку на то, что я вас забыла. Впрочем, не настаиваю. Вспоминать вас нет ни малейшего желания, и я буду полностью удовлетворена, если вы больше никогда не появитесь на моём пути.

— Лизанька, ты так ко мне жестока.

Он встал в позу, долженствующую выражать живейшее страдание: одна рука приложена к груди, вторая — протянута ко мне. Хоть сейчас картину с него пиши. Я бы залюбовалась, будь на его месте кто-нибудь другой. Актёр, например, в соответствующей театральной постановке.

— Юрий, у меня создалось впечатление, что кто-то из нас перечитал дамских романов, и этот кто-то — не я.

— Пожалуй, я вас всё-таки ненадолго оставлю, — кашлянул Владимир Викентьевич, явно скрывая рвущийся смешок. — Но учтите, Юрий Александрович, если мнение Елизаветы Дмитриевны после разговора с вами не переменится, больше я вас в свой дом не приглашу. Елизавета Дмитриевна, прошу вас уделить этому господину пять минут.

Я обречённо села в кресло, уверенная, что Юрий в пять минут не уложится.

— Лизанька, почему ты так ко мне жестока? — сразу начал он оправдывать мои ожидания. — И это после того, что между нами было?

— Юрий Александрович, почему вы так ко мне жестоки? — в тон ему ответила я. — И это после того, как я несколько раз вам уже сказала, что я вас не помню. А у вас нет ни малейших доказательств тому, что нас вообще что-то связывало.

— Почему же. — Он довольно улыбнулся и вытащил из внутреннего кармана кителя тонкую пачку писем, перевязанную атласной розовой ленточкой. Ленточка была мятой и не первой свежести, что косвенно намекало: наша переписка имеет долгую историю. — У меня остались ваши письма, Лизанька. Прекрасные письма, полные любви, отражающей вашу душу.

Я резко протянула руку и выдернула пачку, на что Юрий точно не рассчитывал, и, пока он не опомнился, торопливо сказала:

— С вашей стороны, Юрий Александрович, так благородно вернуть мне письма. В самом деле, если уж начинать отношения с чистого листа, то он должен быть именно чистый.

— Но я не могу вам их вернуть, — всполошился он. — Это всё, что осталось у меня на память от той Лизы, которой вы были до трагического происшествия. Нежной, любящей, жертвенной.

Он протянул руку, явно собираясь вернуть утраченное, но я не находила в себе ни нежности, ни любви, ни тем более жертвенности по отношению к этому типу, поэтому возвращать ничего не стала, лишь вытащила из-под сплющенного бантика картонный прямоугольник с надписью: «Лизанька Седых» и торжественно вручила её Юрию.