Девушка вспыхнула, как маков цвет, торопливо кивнула и обиженно вылетела из кабинета.

Я оттолкнул от себя кружку с травяной гадостью, испытывая острое желание помыть руки. Как же они меня достали! Я любил женщин, но не готовых стелиться ковриком перед положением, силой или деньгами. Они смотрели на меня с обожанием, граничащим с раболепием, предлагали себя открытым текстом, искали поводы остаться наедине, но совершенно не знали, какой я человек... Да и не хотели бы узнать, скорее всего, делали бы это перед любым другим ректором.

И только одна-единственная девушка во всей этой проклятой академии смотрела на меня так, словно я был куском грязи на ее идеальных туфлях.

Лилиан Роузвейл.

Образ этой невыносимой и язвительной ботанички мгновенно всплыл перед мысленным взором. Строгое закрытое платье, копна рыжих волос, стянутых в безжалостный узел, и глаза — пронзительно-голубые, холодные, как лед на вершинах Северного хребта.

Наши ежедневные стычки стали для академии своеобразным реалити-шоу.

Вчера я запретил теоретикам использовать главный полигон для испытания новых щитов, сославшись на то, что их математические конструкты не выдержат даже чиха первокурсника. Лилиан в ответ, не моргнув глазом, публично заявила, что рефлексы студентов, очевидно, обратно пропорциональны их способности складывать двузначные числа, поэтому полигон действительно лучше оставить для базовых физических упражнений.

Она была гениальна, остра на язык, бесстрашна и абсолютно невосприимчива к моему давлению. И это… заводило меня до одурения.

Я не хотел в этом признаваться, гнал эти мысли прочь, заваливая себя работой, но факт оставался фактом. Меня тянуло к ней еще с первой встречи в книжной лавке. В Лилиан был тот самый внутренний стержень, который я так ценил в людях и который напрочь отсутствовал у порхающих вокруг меня девиц. С ней можно было скрестить клинки — пусть и словесные.

А еще я помнил, как она дрожала в моих руках во время вальса на празднике. Лилиан ненавидела меня, но ее тело реагировало так же остро, как и мое. Эта искра ненависти давно переросла в гудящее, напряженное физическое притяжение. Мы оба это чувствовали, и оба яростно отрицали, прячась за баррикадами взаимных оскорблений.

Раздался требовательный, короткий стук в дверь — не чета робкому скребку Мириам.

— Войдите, — гаркнул я.

В кабинет стремительным шагом вошел мой секретарь Финдал.

— Ректор, беда, — выпалил он, забыв о протоколе. — К главному входу только что прибыл экипаж из министерства. Лорд Адам Войссер, член Учредительного совета.