Извозчик гикнул, хлестнул лошадь, и пролетка с резким рывком сорвалась с места. Часы тикали.

Добравшись до нужного дома и спустившись по крутым, выщербленным каменным ступеням, я глухо стукнул тростью в тяжелую дубовую дверь полуподвала.

Створка приоткрылась и наружу выглянула Мари. Увидев меня, девушка на секунду замерла, а затем ее лицо озарилась искренней улыбкой, она явно была рада.

— Арсений! — Мари распахнула дверь, внимательно вглядываясь в мое осунувшееся лицо. — Вы совсем пропали. Я… мы уже начали волноваться. У вас всё хорошо? Вы так бледны.

Она распахнула дверь, впуская меня внутрь.

— Дела, мадемуазель Мари. Занедужил, но теперь иду на поправку.

Девушка сочувственно покачала головой, ее огромные глаза блеснули тревогой.

— О, mon Dieu! Вам нужно лучше питаться и беречь себя в этот ужасный мороз. Знаете, что? — Она чуть зарделась, но решительно посмотрела на меня. — Приходите к нам завтра на ужин. Дедушка будет рад, да и я приготовлю что-нибудь особенное.

Внутри меня на секунду проснулся скепсис.

— Буду польщен, Мари, — кивнул я. — С превеликим удовольствием.

В этот момент в мастерской появился Иван Ермолаевич. Он вытер руки о плотный кожаный фартук и кивнул внучке, отсылая ее за ширму.

— Здравствуй, Арсений. Проходи к верстаку.

Паланто не стал тянуть резину. Он подошел к нише, где в толстую кирпичную кладку подвала был вмурован тяжелый железный сейф, провернул ключ и извлек пухлый бумажный сверток.

— Твои деньги с вычетом моей работы.

Паланто развернул сверток прямо на поцарапанной, покрытой ожогами столешнице верстака и начал методично отсчитывать хрустящие банковские билеты.

— Девятьсот восемьдесят рублей, Арсений.

Я сгреб деньги и рассовал их по внутренним карманам.

— Отличная работа, Иван Ермолаевич, — кивнул я. — Можно нести еще?

Ювелир покачал головой, поправляя очки на переносице.

— Месячишко придется обождать. Если я стану выбрасывать на рынок золото партиями каждую неделю, коллеги начнут задавать неудобные вопросы. Ювелирный мир тесен, Арсений. Слухи нам ни к чему.

Я мысленно прикинул расклады. Золотой лом можно было придержать. Но главной головной болью оставались уникальные украшения с камнями. В Петербурге их не сбросить.

Я перевел взгляд на эбеновую трость Белозерских.

— Иван Ермолаевич, — положил я трость прямо на верстак. — Взгляните на эту вещь.

Паланто с готовностью наклонился. Поправил очки и поднес набалдашник к тусклому свету лампы. Серебряная голова борзой хищно оскалилась в ответ. Паланто одобрительно хмыкнул, рассматривая тонкую чеканку шерсти и мелкие гранаты в глазах зверя.