Пристав смерил Костю тяжелым взглядом.

— Учитель, значит… Помню, помню, — протянул пристав, барабаня пальцами по столу. — Бумаги-то при нем?

Костя дрожащими руками вытащил из внутреннего кармана свою истрепанную метрику и справки. Документы были явно с душком. Студент положил их на край стола.

Пристав небрежно придвинул бумаги к себе. Но, прежде чем он успел вчитаться в строчки, я сделал короткий шаг вперед. Сунул руку во внутренний карман, извлек сложенную пополам пятидесятирублевую купюру и накрыл документы Кости.

Взгляд пристава опустился на хрустящую бумажку. Полицейский поднял на меня понимающие глаза.

Губы пристава разъехались в широкой, снисходительной улыбке. Ловким движением он смахнул купюру в ящик стола.

— Дело просвещения — дело святое, — веско произнес он, открывая чернильницу. — Сиротам науки нужны. Это мы завсегда одобряем.

Переписал что-то в книгу.

Стук казенной печати прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Затем еще один. Пристав размашисто черканул подпись и пододвинул документы обратно.

— Живите с богом, Константин… э-э… свет-Иванович. Трудитесь на благо Отечества. И директору вашему, Владимиру Феофилактовичу, мое почтение передавайте.

— Непременно передам, господин пристав. Благодарствую. — Я забрал бумаги, сунул их в руки остолбеневшему Косте и развернулся к выходу.

Мы вышли из околотка на морозный воздух. Двери за нами захлопнулись.

Студент стоял на крыльце, судорожно прижимая к груди бумаги. Он дышал тяжело, с хрипом, словно человек, только что вынырнувший из ледяной проруби. В его глазах стояли слезы абсолютного, животного облегчения.

Я оперся на трость и посмотрел на него. Теперь Костя был не затравленным политическим беглецом, а легальным вольнонаемным учителем приюта Шаховского.

Вечерние сумерки накрыли Петербург плотной серой пеленой. В коридорах приюта гулко, требовательно ударил колокол, созывая воспитанников на обязательную вечернюю молитву.

Отец Иона ждал нас в молельне. Молодой священник стоял у аналоя, прямой и неподвижный. В тусклом свете лампад его черты казались еще более суровыми, а взгляд холодных глаз безошибочно выхватывал в толпе сирот малейшее движение.

Я занял место в заднем ряду, тяжело опираясь на трость, очень уж она мне по душе пришлась. Служба шла своим чередом. Воздух густо пропах ладаном и воском. Слушая мерный, поставленный баритон священника, я прикидывал в уме, как теперь дела-то делать. Теперь вся жизнь приюта будет намертво привязана к этому колоколу. Утренние и вечерние службы стали обязательной константой.

Когда общая молитва закончилась и пацаны потянулись на выход, Иона остановил меня коротким, властным жестом.