На чердаке заворочалась стая.

— Подъем, братва, — хрипло бросил я, скидывая с себя шерстяное одеяло.

Чердак мгновенно ожил.

Васян, Кот и Сивый без лишних слов начали натягивать рубахи. Яська неловко застегивал пуговицы искалеченной рукой. Бяшка, зевая во весь рот, натягивал куртку, Упырь протирал глаза, а Шмыга, как всегда, хлюпал носом.

Я поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений. Привычно накинул на плечи кожаную сбрую, проверил барабан револьвера и спрятал под пиджак. Поверх натянул пальто. Пальцы сомкнулись на гладком эбеновом дереве трофейной трости с серебряной борзой.

— Хорош телиться. Пошли.

Стая гуськом потянулась за мной вниз, гулко стуча подошвами по скрипучим деревянным ступеням лестницы.

На кухне было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и густой пшенной кашей, которую Даша вместе с другими девчонками щедро раскладывала по глубоким глиняным мискам.

Мы расселись за столом. Застучали деревянные ложки. Горячее варево с маслом быстро прогоняло остатки сна.

Я ел молча, прикидывая в уме планы на день, как вдруг Упырь, выскребая остатки каши, недовольно звякнул ложкой о дно пустой миски и глухо, себе под нос забурчал:

— Расселись тут… Точно сиротки. Раньше хоть дело делали, а теперь? Жрем от пуза да на церковный колокол крестимся.

Кот, сидевший рядом, неуверенно хмыкнул, перестав жевать.

Я отложил ложку. Взял прислоненную к столу трость, и ее серебряный набалдашник сухо, веско стукнул по деревянному полу.

— Плохо, значит? — негромко спросил я.

Звон ложек на кухне мгновенно стих. Упырь напрягся, исподлобья глянув на меня. Васян и Кот замерли.

— Я спрашиваю: плохо вам? — Я обвел стаю тяжелым взглядом. — В тепле спать, вшей не кормить, кашу с маслом жрать? Хотите обратно в подворотню, где от мороза пальцы чернеют, а легавые сапогами по ребрам гладят?

Парни молчали, потупив взгляды.

— То-то же, — отрезал я, снова берясь за ложку. — Жрите и сил набирайтесь. Скоро работы столько будет, что волком завоете, вспоминая, как хорошо было сиротками сидеть.

Над приютом ударил колокол. Утренняя служба.

В молельне было холодно и густо пахло ладаном. Отец Иона стоял у аналоя — непреклонный и суровый. Настоящий солдат Церкви.

Я стоял в заднем ряду, перенеся вес на трость. Рука автоматически совершала крестное знамение, губы беззвучно шевелились.

Заеберем мы Старку, а клиент-то каждый день идет. Надо сразу приемщика сажать, чтобы ушел товар.

Мой взгляд заскользил по затылкам молящихся пацанов и остановился на спине Трофима Кашина.

Я усмехнулся. Трофим. Тот самый увалень, который на спор выпил банку чернил за три куска хлеба. Здоровый и тугодумный, но до одури исполнительный и честный — просто потому что у него не хватает фантазии на обман. Подходящая кандидатура.