Но Владимир Феофилактович был прав. Абсолютно, кристально, на все сто процентов прав. Я сорвался. Потерял контроль и поставил под удар все.

Я молча подошел к стулу и тяжело, по-стариковски опустился на сиденье. Адреналин окончательно ушел, оставив после себя сосущую пустоту и тупую боль.

— Извините, Владимир Феофилактович. — Голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Я правда ничего не помню. Как услышал, что он Ясе сказал про мать и про «утопить»… так и все. Как отрезало. Красная пелена, а дальше парни меня уже оттаскивают.

Я глянул прямо в глаза Владимира Феофилактовича.

— Он же безобидный. Шкодный, как бес, лезет везде, куда не просят, но безобидный абсолютно. У него душа нараспашку. Ему и так в жизни не повезло — ни роста нормального, ни пальцев на руке, да и не понять иной раз, что говорит. Вы бы видели Ясю, когда мы его только нашли… — Я криво, горько усмехнулся. — Милостыню просил. Грязный, забитый, вшивый. Все его гнали, пинали, как паршивую собаку. Понимаете? Я Марию из-под моста в метель достал… а эта гнида смотрит и говорит: «Утопить надо было».

В кабинете повисла долгая тишина.

Директор медленно опустился в свое кресло. Он смотрел на меня поверх криво сидящего пенсне, и я больше не видел осуждения.

Слышалось только мерное тиканье напольных часов в углу.

Тик-так.

Тик-так.

Эту хрупкую паузу разорвал густой, надсадный удар колокола. Приют созывали на вечернюю молитву.

Я уперся ладонями в колени и тяжело поднялся.

— Пойду я, Владимир Феофилактович, — произнес будничным тоном, стряхивая с себя остатки оцепенения. — А то отец Иона мне за опоздание еще одну епитимью наложит.

Директор медленно кивнул, провожая меня задумчивым, усталым взглядом.

— Идите, Арсений, — тихо ответил он. И добавил вслед: — Только умыться не забудьте.

Я бросил взгляд на свои руки. Сбитые костяшки покрывала подсохшая бурая корка. Полы пальто тоже были в подозрительных пятнах.

Покинув кабинет директора, я направился в умывальную. Открыв кран рукомойника, подставил ладони под обжигающе холодную струю. Вода мгновенно окрасилась в розовый цвет. Тщательно умыв лицо и стерев багровые брызги с шеи, я вытерся и направился в молельню.

Стоило мне переступить порог зала, как привычный шаркающий гул сотни сирот стих.

Слухи, видимо, уже разлетелись, все знали о том, что я только что голыми руками вколотил в доски пола нового надзирателя.

Я молча прошел в задний ряд, заняв свое привычное место.

Отец Иона, возвышавшийся на аналое, мазнул по мне тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых бровей. Священник явно тоже был в курсе. Но служба началась по расписанию. Вытерпев монотонный бубнеж, запах ладана и отработав положенную епитимью, я покинул зал.