Наконец, он стал осматривать само хранилище. Луч света медленно двинулся по стенам, по полу, выискивая то, ради чего они проделали весь этот путь. И в глубине пещеры, там, где тени сгущались до состояния черного бархата, что-то блеснуло — не серебром, не медью, а теплым, живым, почти солнечным светом, словно там, в темноте, спал маленький дракон и его чешуя отражала пламя фонаря.

Стеллажей нет. Никаких тебе аккуратных полочек, выкрашенных казенной шаровой краской, никакой геометрии порядка. Но есть груды золотых монет. Буквально груды — осыпи, барханы, холмы, созданные не ветром пустыни, а временем и жадностью. Они лежали прямо на каменном полу, в этом низком подземном зале, и свет «бычьего глаза» скользил по ним, как рука слепого по лицу любимой. Трудно даже прикинуть, сколько. Сотни пудов? Не меньше. Может, целое состояние империи, вывезенное тайком из Петрограда ещё в семнадцатом, когда горели помещичьи усадьбы и пахло в воздухе не сиренью, а гарью.

Он наклонился — колени хрустнули, напомнив о возрасте, — взял горсть монет. Они легли в ладонь увесисто, с приятной, почти живой тяжестью. Но монета непривычная. Товарищ Горыныч поднес ее ближе к свету, так близко, что пламя лампы почти лизнуло металл. Вгляделся: на аверсе Николашка, на реверсе двуглавый орел с распростертыми крыльями, и надпись по кругу старинной вязью.

— Империал, — сказал Антон. Голос его прозвучал из темноты так неожиданно, что товарищ Горыныч вздрогнул, дрожь прошла от плеч к пояснице, как от внезапного сквозняка. Антон, если его не спрашивали, говорил крайне редко.

— Особая монета, — продолжил Антон, и в голосе его не было алчности, была лишь печаль коллекционера, вспоминающего утраченное сокровище. — Очень редкая. У меня был один. Приз за стрельбу. В Киеве, на смотру. Сам Государь и наградил. Подошел, улыбнулся, сказал: «Молодец, братец, служи верно». И пожал руку. Рука у него сухая, горячая…

Товарищу Горынычу не понравилось, как Антон назвал Николашку — Государем, с явно заглавной буквы, с той интонацией, с какой говорят о покойном отце, а не о свергнутом тиране. Но виду не подал. Запомнил. Время сейчас такое — все запоминать, ничего не забывать. Подошел к лестнице, поднял голову вверх и позвал, и голос его, отразившись от стен, вернулся к нему чужим, искаженным эхом:

— Спускайтесь! Оба! И баулы берите!

Пока Базилевич и Семён спускались, он проверил часы. Светящиеся стрелки ярко горели в темноте, как светлячки, запертые в стеклянной тюрьме. Час сорок пополуночи. Время ещё есть, но мешкать не след, ночь коротка. В этом городе, где каждый камень помнит осады и штурмы, удача переменчива, как майская погода.