Искали — и нашли. Это было неизбежно. Главное — задать курс верный, почувствовать направление, в котором спрятан главный секрет. Базилевич, словно ищейка, обнюхивал стены, простукивал их костяшками пальцев, прислушиваясь к тому, как звучит пустота. И пустота отозвалась — не сразу, а после долгих поисков, в углу, за грудой пустых деревянных ящиков, пахнущих стружкой и мышами. Там обнаружилась ещё одна дверь, почти незаметная, сливающаяся со стеной.

Тут уж замок был из самых серьёзных — творение сумрачного германского гения, где каждый штифт, каждая пружинка знали свое место и держались за него с упрямством баварского крестьянина. И дверь стальная, в три дюйма толщиной, холодная на ощупь, как лоб мертвеца. Но нет преград, которых не одолеет большевик! Эта мысль, простая, как молот, придавала сил. Базилевич работал молча, сосредоточенно, а остальные стояли, едва дыша.

Одолел. Он вытер пот со лба рукавом, оставив на коже грязный след, похожий на боевую раскраску. Потянул дверь на себя — она пошла тяжело, с низким, гудящим звуком, словно открывался вход в древнюю гробницу. Из проема пахнуло странно. Жаром пахнуло. Тем самым жаром, который исходит от раскаленной докрасна чугунной плиты, когда на нее плеснешь водой и она шипит, отплевываясь паром. Пахнуло так, как пахло в детстве, когда мать, большая, теплая, вечно уставшая, готовила обед на всю огромную семью — на отца, угрюмого и молчаливого, на трех сестер, похожих на испуганных птиц, на двух братьев, вечно драчливых и голодных, и на него самого, вихрастого мальчишку, который ещё не знал, что станет товарищем Горынычем.

Показалось, конечно. Нет никакого жара. Может, следствие удара молнией? Гроза там, наверху, продолжала бушевать, но в сам банк молнии больше не били, и волосы у Базилевича и Семёна давно обрели прежний вид — улеглись смирно, как прибитая дождем трава. Но что-то в воздухе изменилось. Он стал гуще, тяжелее, словно они были не в банке, а перенеслись на несколько веков назад, в те времена, когда здесь, на этих каменистых берегах, горели жертвенные костры и древние боги принимали дары от смертных.

Товарищ Горыныч прошел в третье хранилище первым. Таков был его долг — идти первым, принимать на себя все неожиданности, будь то пуля, обвал или нечто худшее, чему нет названия в человеческом языке.

Хранилище ли?

Комната была тех же размеров, что и предыдущие, квадрат, отмеренный безжалостной рукой архитектора, но какая-то иная. Никаких стеллажей, голые стены, на которых свет «бычьего глаза» не находил ни единой полки, ни единого гвоздя. Но в самом центре, словно черное сердце этого каменного куба, располагалась чугунная оградка, высотой по пояс, с витыми прутьями, отливающими синевой. А за ней угадывался провал — винтовая лестница, уходившая вниз, в такую густую, почти осязаемую тьму, что свет лампы не проникал в нее, а словно всасывался, исчезал бесследно, как вода в водостоке.