Семён, повинуясь жесту товарища Горыныча, короткому кивку, похожему на удар топора, положил баулы на пол. Холст глухо шлепнулся о камень.

Он приподнял один мешок.

— Пуда два, чуть больше, — сказал он, словно прикидывая вес поросенка на базаре.

— Развяжи.

Семён развязал. Тесьма поддалась легко, и горловина мешка раскрылась, как пасть дракона на приеме зубного врача. Внутри — десять маленьких мешочков, уложенных тесно, как селедки в бочке. Он развязал и маленькие, и в свете лампы тускло, угрюмо, почти виновато блеснуло.

— Медь, — разочарованно произнес он, и в голосе его было столько горечи, словно он ожидал найти там звездную пыль, а нашел земной прах.

Ну да. В маленьких мешочках — по десять рублей медью. Скучные кругляши с двуглавыми орлами. В двухпудовом мешке — сто рублей. Товарищ Горыныч быстро прикинул в уме, и мысль его работала как арифмометр, щелкая костяшками разочарования. Денег здесь много, пусть и меди, но сколько они смогут унести? Если в два захода, пудов двадцать, максимум тридцать. То есть тысячу, полторы тысячи рублей. Конечно, тысяча рублей медью тоже деньги, для мужика целое состояния, но для них… Партии нужна не одна тысяча, а больше. Много больше. Стало ясно, почему и двери, и замки, и сторож — на фу-фу. Медь большего не стоит.

— Должна быть другая кладовая, — сказал Базилевич. Голос его был спокоен, даже доволен. Для него это была загадка, а он любил загадки. Он потер руки, согревая пальцы для новой работы. — Непременно должна быть. Семён, посвети!

— Здесь! — сказал он вскоре, и голос его, обычно глухой и будничный, дрогнул той особой, счастливой дрожью, какая бывает у гончей, взявшей след. Правда, гончие не говорят, но — дрожат, да.

В стене была дверь, малоприметная, если не вглядываться, то и не увидишь.

Базилевич отступил на шаг, оглядел стену с видом художника, оценивающего холст. Потом, словно фокусник, достал из своей потертой кожаной сумки «малый джентльменский набор» — свертки с инструментами, каждый на своем месте, в специальном кармашке, протертом до блеска от частого использования. Он разложил их перед собой на полу, и в свете лампы они блеснули, как хирургические скальпели, зажимы и пинцеты перед сложной операцией. И дверь оказалась блиндированной — с листами вороненой стали, с заклепками, похожими на оспины на лице ветерана. Это внушало надежды: неспроста она такая. За такими дверями не прячут медяки и не хранят старые бухгалтерские книги.

Он провозился с замком уже минут пять. Пять долгих минут, в течение которых тишина подвала наполнялась лишь металлическим поскрипыванием, шорохом дыхания и далекими, словно из другого мира, раскатами грома. Семён светил ему, затаив дыхание, и тень от его руки с фонарем дрожала на стене, как черное пламя. Наконец, замок сдался с тяжелым, утробным щелчком — звуком, похожим на вздох облегчения, испущенный самой дверью.