— Однако! — только и сказал Семён, когда свет его электрического фонарика, пока живого, упал на золотые груды. А Базилевич ничего не сказал. Он просто опустился на корточки и стал накладывать монеты в баул, быстро, бесстрастно, как машина.

Пришлось унимать азарт — этот внутренний огонь, который способен погубить любое дело. Баулы из грубого холста больше двух пудов могли не выдержать, лопнуть по шву, рассыпав богатство по полу. Жадничать не след. Восемь баулов, шестнадцать пудов, по четыре пуда на каждого — унести можно, хоть и с натугой. Это вам не медь, не серебро, это вес самой истории.

— А это что такое?

В дальнем от лестницы углу, там, где свет лампы превращался в бессильное желтое марево, загорелись красные огоньки. Два. Четыре. Восемь. Много. Они не мигали, они просто существовали — точки раскаленного угля в кромешной тьме, и в них было что-то древнее, нечеловеческое, словно сама пещера открыла глаза.

Семён сделал несколько шагов, светя фонарем.

Крысы.

Большие, огромные крысы, величиной даже не с кошку, а с небольшую собаку. С французского бульдога, каких держат праздные дамы на Екатерининской. Шерсть их лоснилась в свете фонаря, отливая сизым, почти стальным блеском, а хвосты — голые, розоватые — лежали на камнях, как брошенные обрывки корабельных канатов. С полдюжины. Они расселись аккуратным полукругом, словно зрители в театре, и смотрели на людей с ленивым, сытым любопытством. Откуда и взялись? Ан нет, дальше, в самом углу, разгадка: отверстие в стене, черное, неправильной формы. Крысиный ход, ведущий в недра земли, туда, где, может быть, лежат кости древних греков и генуэзских купцов.

Быстро-быстро стали поднимать баулы наверх. Ноги скользили по чугунным ступеням, пот заливал глаза, дыхание сбивалось в хрип. Базилевич и сам товарищ Горыныч — по одному баулу, Семён — по два, кряхтя, как старый бурлак. Антон стоял у подножия лестницы с «бычьим глазом» в одной руке, а в другой — револьвер. На всякий случай: уж больно странные крысы, неестественной величины, словно вышли не из сточной канавы, а из какой-то древней легенды о подземных стражах сокровищ. Но крысы сидели смирно, только смотрели, и в их красных глазах, казалось, отражался не свет лампы, а собственный, внутренний огонь. Обошлось.

Когда поднялся и Антон, пятясь задом и не спуская глаз с черного провала, все быстро перетащили баулы с золотом в серебряное хранилище, прикрыли тяжелую стальную дверь, и только тогда перевели дух. Тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием и редкими громовыми раскатами, показалась райской музыкой.