— А она продолжается? — спросил Эренбург с неподдельной тоской в голосе.

— А как же! — Аверченко хлопнул ладонью по столу, заставив вздрогнуть соседних дам. — Обязательно продолжается! Впереди у нас много, много интересного. И как знать, возможно, мы ещё увидим небо в алмазах. Или хотя бы приличный табак по сходной цене.

Эренбург вдруг оживился, глаза его загорелись тем особым, парижским блеском, какой появлялся у него при воспоминаниях о столице мира.

— А вы слышали, Аркадий Тимофеевич? — заговорил он быстро, захлёбываясь словами. — В Севастополе видели барона Магеля!

Аверченко наморщил лоб, перебирая в памяти знакомые фамилии. Магель? Что-то смутное, из довоенных газет.

— Барон Магель? Это что такое? Роман, что ли, какой? Или оперетта?

— Да нет же! — Эренбург даже замахал руками от нетерпения. — Барон Магель! Вы не знаете, кто это?

— Понятия не имею. Просветите, коли в силах.

Эренбург откинулся на стуле, принял позу лектора и начал вещать:

— О, это, доложу я вам, личность в высшей степени таинственная и одновременно известная всему Парижу. В сентябре четырнадцатого года, когда боши… то есть, прошу прощения, германские войска, уже подходили к Парижу и правительство в панике бежало в Бордо, этот самый барон Магель явился в городскую ратушу и сделал предложение, от которого у почтенных бургомистров волосы встали дыбом. Он выразил желание купить Эйфелеву башню! Представляете? Целиком! И предлагал очень, очень приличную сумму, с немедленной оплатой в Английском Банке. Чек на предъявителя.

Аверченко присвистнул. Даже розовая дама, кажется, прислушалась, перестав жевать.

— Подумали было, что это афера, мошенничество чистой воды, — продолжал Эренбург с наслаждением. — Но банк подтвердил: да, господа, гарантируем, деньги настоящие, сделка может быть проведена в любой момент. Ну и что вы думаете?

— И что же? Продали? — спросил Аверченко, уже начиная догадываться, что история эта будет с моралью.

— Нет! — торжествующе воскликнул Эренбург, чуть не подпрыгнув на стуле. — Парижане возмутились до глубины души. Сказали, что башня — это символ, это душа города, и что она нужна им самим, даже под германскими пушками. Многие теперь считают, что именно этот случай укрепил их решимость сражаться за Париж. Мол, если уж мы за какую-то железную рухлядь готовы стоять насмерть, то что уж говорить о родном городе. И это, знаете ли, считается одной из скрытых причин чуда на Марне.

— Массовое психологическое воздействие, — задумчиво проговорил Аверченко. — Не башня им была нужна, а вера в себя. Лихо. А теперь, значит, этот барон здесь? И что же он собирается купить в Крыму? Балаклавскую бухту? Или, может, Херсонес Таврический на вывоз?