Эренбург хотел что-то возразить, но в этот момент дверь кофейни отворилась, и внутрь хлынул поток полуденных посетителей. Кофейня наполнялась говором, шорохом юбок, звоном ложечек. Посетители были преимущественно дамы. Дамы средних лет, всё еще средних лет, и средних лет в последней стадии. Они вплывали, шумно дыша, обмахиваясь кружевными платочками, щебеча о вчерашней карточной игре и о том, что у Марьи Ивановны опять пропал кухаркин паспорт, а без паспорта теперь никуда, даже на базар. Наряды, немыслимые для здешних тесных столиков, цеплялись за стулья, перья на шляпах колыхались, как султаны на параде. Керим метался между ними, ловкий, как фокусник, принимая заказы и делая вид, что всё это — обычное утро в обычной севастопольской кофейне.

— Никогда, — сказал Эренбург, оглядывая это сборище с каким-то даже научным любопытством, — никогда, ни в одном салоне Петербурга или Москвы не было такой концентрации княгинь, графинь и баронесс, как сейчас в этой жалкой кофейне. Вы только посмотрите: вон та, у окна, в лиловом, — княгиня Оболенская, я её в лицо знаю. А рядом с ней — баронесса Корф, та, что с лорнетом. А в углу, видите, старуха в наколке? Это графиня Шувалова, её ещё до войны при дворе принимали. И никогда, Аркадий Тимофеевич, меня, еврея, Илью Эренбурга, сына киевского торговца, не подпустили бы к этим дамам на пушечный выстрел. А нынче — пожалуйста, сижу с вами, пью кофий, и они на меня даже не смотрят. Или смотрят, но сквозь, как на предмет мебели. Равноправие, понимаете ли, в самом революционном виде.

Аверченко опять усмехнулся.

— Прежде эти дамы были рассеяны по всей необъятной России, — ответил он, откидываясь на спинку стула и складывая руки на животе. — Петербург, Москва, Киев, Одесса, родовые имения в Тамбовской и Орловской губерниях, летом — Баден-Баден, зимой — Ницца. Сегодня же они все здесь. В Севастополе. В этой кофейне. И мы здесь. И ещё много кто здесь. Крым, дорогой мой Илья, это Ноев ковчег. Самый что ни на есть настоящий. Потоп кругом, вода поднимается, а мы все тут, на палубе, сидим и ждём, когда же прилетит голубь с масличной ветвью. На ковчеге, между прочим, все были вместе — медведи и хомячки, шакалы и львы, чистые и нечистые. И ничего, уживались. Теснота, правда, была страшная и воняло, надо полагать, изрядно, но — плыли. Вот и здесь мы вынужденно вместе. Друг друга почти не едим, хотя… — он выразительно посмотрел на пышную даму в розовом, которая только что заказала себе целых три пирожных, — хотя, знаете, иные экземпляры так и просятся на зуб.