Эренбург тихо засмеялся, прикрывая рот салфеткой. Розовая дама, почувствовав взгляд, обернулась и окинула их обоих таким ледяным высокомерием, словно они были тараканами, выползшими из щели.

— Как вы думаете, Аркадий Тимофеевич, — спросил Эренбург, когда дама отвернулась, и голос его стал совсем тихим, почти неслышным, так что Аверченко пришлось наклониться ближе, — Врангель удержит Крым? Вы же всё слышите, вы со всеми говорите. Скажите честно, как на духу.

Аверченко долго молчал. Смотрел, как за окном по набережной проходят люди — военные с усталыми лицами, беженцы с узлами, какие-то подозрительные личности в штатском, слишком внимательно оглядывающие прохожих. Чайки кричали над морем пронзительно и тоскливо, как брошенные дети.

— Я не гадалка, Илья, — наконец выговорил он с тяжёлым вздохом. — Я только учусь. Учусь жить в мире, где вчерашние истины рассыпаются в прах. Но люди поумнее меня уже в Париже. Или в Берлине. Или, на худой конец, в Константинополе. Они голосуют ногами, и это, знаете, самый правдивое голосование.

— А почему же вы не следуете их примеру? — прямо спросил Эренбург. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неловкий.

Аверченко поморщился, словно от зубной боли.

— Потому что умные люди, как правило, имеют деньги, — сказал он жёстко. — А у меня их нет. Совсем нет, Илья. Я, видите ли, писатель. Мой капитал — это мой язык и мои читатели. Здесь, в Крыму, эти читатели пока ещё есть. Они ходят на мои выступления, они покупают мои книжки, которые печатаются на чёрт знает какой бумаге, и я худо-бедно кормлюсь при них. А кому, скажите на милость, нужен Аверченко в Париже? Там своих писателей полная Сена, и все они острые, как бритва, и все голодные, как собаки. Что я там буду делать? Извозом, что ли, промышлять? Кому, кому я нужен?

— Тем же умным людям, — мягко возразил Эренбург. — Которые уже там. Они вас знают, они вас помнят. Они будут рады.

— Может быть, может быть, — Аверченко покачал головой. — Но торопиться некуда. Есть у меня одна примета. Взгляните на ту симпатичную даму в розовом, что пожирает пирожные?

— Взглянул. И что с того?

— Это госпожа Снегирева, — с расстановкой произнёс Аверченко. — Не графиня и не княгиня, нет. Но очень, очень влиятельная женщина. У неё чутьё, как у ищейки. Если где-то пахнет жареным, она чует первой. И её супруг, почётный гражданин и владелец нескольких шхун, тоже чует. Вот когда она покинет Севастополь, это будет верный знак, что и нам пора собирать чемоданы. А пока она здесь, можно не торопиться. Сидеть, пить кофе и делать вид, что жизнь продолжается.