— А нельзя ли, — тоскливо спросил Эренбург, откусывая наконец круассан, но жуя его уже без прежнего удовольствия, — нельзя ли сделать так, чтобы и без стеснения, и без расстреляния? Чтоб как у людей?

Аверченко вздохнул и посмотрел в окно. Там, на рейде, застыли корабли, хищные, но сонные. Угля мало, вот и сонные. По набережной прошёл патруль — люди в шинелях, с винтовками наперевес, лица усталые, злые.

— Сначала нужно победить большевиков, Илья, — сказал он устало. — Победим — тогда и цензуру отменим. И кофе будем пить без счёта. И смеяться вволю. Это опять же слова барона. А пока… пока терпим.

— Если закрыть глаза, — проговорил Эренбург мечтательно, — можно представить, будто я в Париже. Сижу на бульваре Монпарнас, ветер шуршит платанами, рядом проносятся автомобили, и весь мир открыт.

Аверченко фыркнул:

— А граф Бостром, поди, как раз и сидит сейчас в этом самом Париже, — сказал он с ехидцей. — Пьёт свой кофий, закрывает глаза и представляет, будто он здесь, в Крыму. В осаждённой крепости. Нюхает жёлуди. Каково, а?

— Граф Бостром? — Эренбург наморщил лоб, соображая, потом рассмеялся. — А, Алексей Николаевич! Ну, Толстой работник, Аркадий Тимофеевич. Его кофием не собьёшь. Его никакими жёлудями не испугаешь. Толстой знай себе, романы пишет. И не какие-нибудь, а чтобы навека. Сидит там, в Париже, под каштанами, и чеканит слово за словом. Чашка кофию — страница романа. Две чашки — глава. Он может.

Аверченко посмотрел на Эренбурга долгим, внимательным взглядом. В словах поэта слышалась не зависть, а скорее уважение к той могучей силе, какой обладает Алексей Толстой. Силе, которая позволяла ему писать густо, сочно, будто он сам и создал, и замесил глину, из которой лепил своих героев. Где бы он ни был, в Париже или в Берлине,он всё равно тащил на себе эту ношу, русскую литературу, и гнул её в свою дугу.

— Он может, — согласился Аверченко, кивая. — Такой, брат, если захочет, он и из осаждённого Крыма в Париж перенесётся силою мысли. И обратно. А мы вот здесь сидим. С кофием за полколокольчика и с бароновой цензурой.

Эренбург допил свой кофе молча. Потом вдруг оживился, глаза его загорелись прежним огнём.

— А знаете, Аркадий Тимофеевич, я, пожалуй, запишу этот разговор. И про цензуру, и про кофе, и про Толстого. Для памяти. Для будущего.

— Пиши, Илья, — махнул рукой Аверченко. — Только смотри, чтоб потом, когда всё кончится, не вышло, что мы тут с тобой сидели, кофий распивали, а отечество… того… прос… прозевали.

— Не прозеваем, — уверенно сказал Эренбург. — Мы, Аркадий Тимофеевич, материал собираем. Летопись. А летописцам, сами знаете, цензура не писана. Летописец должен быть честен. И голоден иногда. Но сегодня, благодаря вам, я сыт и бодр. Спасибо.