Эренбург, заметив Аверченко, расплылся в улыбке и решительно направился к его столику.

— Не возражаете, Аркадий Тимофеевич? — спросил он на ходу, но вопрос этот был чистой формальностью. Он уже усаживался на стул, с наслаждением откидываясь на плетёную спинку и с шумом втягивая воздух. — Божественный запах! Буду наслаждаться хотя бы фимиамом от вашего кофия. Вы не представляете, как я соскучился по этому запаху!

Аверченко, чуть склонив голову, оглядел его с добродушной иронией. Илюша был славный малый, хоть и с тараканами в голове. Он молча подозвал пальцем Керима и, не глядя на него, бросил:

— Ещё один кофе господину поэту. И такой же круассан. За мой счёт.

— Аркадий Тимофеевич! — всплеснул руками Эренбург, но в глазах его запрыгали чертики. — Вы меня балуете. Право слово, балуете.

— Балуй, Керим, — подтвердил Аверченко, отрезая кусочек круассана. — Ешь, Илья. Пока дают.

Некоторое время они молчали, отдаваясь священнодействию. Эренбург пил мелкими глотками, и лицо его становилось всё более мечтательным. Потом он откинулся, закатил глаза и произнёс:

— Вы слышали, Аркадий Тимофеевич? Барон Врангель объявил газетчикам, что цензура теперь будет не то что строгой, а — железной. И крепнуть будет с каждым днём.

— Слышал, — спокойно ответил Аверченко. — Непосредственно от самого барона.

— Как? Когда? — Эренбург даже привстал.

— Вчера вечером, — Аверченко откусил кусочек круассан, прожевал, наслаждаясь игрой слоёного теста на языке. — Собрал он «святую троицу» нашу: «Вечернее слово», «Крымский вестник» и «Юг России». Напоил чаем. С малиновым вареньем, между прочим. Хороший чай, цейлонский. А потом, знаешь, сверкнул очами и говорит… — Аверченко сделал паузу, подражая тягучему, картавому говору Главкома. — Говорит: «Господа, время военное, Крым — крепость осаждённая. Либо вы принимаете предварительную цензуру, либо будет последующая. Третьего не дано».

— Так последующая же лучше! — горячо зашептал Эренбург, подавшись вперёд. — Написал, отдал, а там будь что будет! Напечатали — и ладно.

— Не забывайте, Илюша, — наставительно поднял палец Аверченко, — что за публикацию материалов, которые сочтут враждебными, нынче наказание может быть вплоть до… — он сделал выразительную паузу и щёлкнул себя пальцем по воротничку. — До высшей меры. Расстрел, попросту говоря. Барон прямо так и сказал: либо стеснение без расстреляния, либо расстреляние без стеснения.

Эренбург побледнел. Круассан застыл в его руке.

— Так и сказал? — переспросил он тихо.

— Так и сказал. Прямо, без обиняков. — Аверченко допил кофе и поставил чашку на блюдце с лёгким стуком. — Ну, мы, вестимо, согласились на предварительную. Всё лучше, чем в каталажку идти из-за неверно понятого словца.