Аверченко присвистнул сквозь зубы. Пятьсот рублей! За чашку кофе! Цена «хочешь, смейся, хочешь плачь», достойная его же собственных фельетонов. Но он уже знал, что закажет. И закажет не один кофе.

— Однако… — протянул он, пожевав губу. — Однако, Керим, ты бы ещё за рубль серебром попросил. Ладно, валяй. И круассан давай. Гулять, так гулять! Черт с ними, с колокольчиками, не в колокольчиках счастье.

Керим метнулся к стойке, и вскоре перед Аверченко уже стояла маленькая, толстостенная чашечка, до краёв полная чёрной жидкостью, увенчанной шапкой нежной, ореховой пены. Рядом на тарелке, прикрытый расшитой салфеткой, лежал круассан — золотистый, слоёный, с капелькой масла на хрустящем бочке. Откуда они здесь? Не иначе, ангелы пекут по ночам. Или черти.

Кофе оказался достоин своего аромата. Густой, горьковатый, с легкой кислинкой и бесконечным, тёплым послевкусием, он обжёг нёбо и пролился внутрь благодатным огнём. На мгновение Аверченко зажмурился. Вот оно. Прежнее. Утешительно, да. Но утешение это было с оглядкой, осторожное, словно погладить незнакомую собаку. Сейчас замечтаешься, начнёшь привыкать, расслабишься, поверишь в то, что жизнь налаживается, — а потом хлоп! И снова жёлуди, снова нехватки, снова неизвестность.

Он уже открыл рот, чтобы спросить, откуда взялось это чудо, не из трюма ли контрабандной фелюги, пришедшей ночью с турецкого берега, или, может, интенданты с армейских складов торгуют стратегическими запасами? Открыл — и закрыл. В Крыму, спрашивать, кто, где и как добывает еду, — дурной тон, граничащий с доносительством. Либо контрабанда, либо и правда интенданты. За всё плачено, за всё дана мзда великая. Отсюда и цены. Хотя, думая о контрабандистах, берущих плату «колокольчиками», этими несчастными бумажками, которые печатали чуть ли не на газетной бумаге, Аверченко усмехнулся. Вообразить трудно, но чего только в Крыму не бывает! Деньги «колокольчики» плохонькие, это верно, но другие-то не лучше. Всеобщий дележ и круговорот суррогатов в природе. И конкретно сегодня за половинку этой бумажной фефелы можно взять чашечку настоящего кофе. Не везде. Но в «Трёх Пальмах» можно.

Дверь снова звякнула, и в кофейню, сияя свежестью и довольством, вплыл Илья Эренбург. Судя по тому, что сегодня он был в голубом, чуть мешковатом, но несомненно парижского покроя костюме, настроение у поэта царило восторженно-приподнятое. Аверченко, знавший за ним эту слабость, про себя хмыкнул: у Ильи была своя шкала барометра. В дни спокойные, рабочие, он щеголял в строгом «петербургском» костюме серого сукна. Когда же на душе скребли кошки или приходили дурные вести, Эренбург облачался в простую толстовку, подпоясанную сыромятным ремешком. Богатый гардероб, что есть, то есть. Поэту положено.