Сергий обнаружился на лавке рядом через час примерно, как-то резко, рывком материализовавшись на этом месте. Аннигилировал наоборот. Пахло от него перегаром. Свежим.

— На-ка, — он протянул мне бутылку. Кашинский бальзам. Докатились.

— За рулём, — покачал я головой.

— Тьфу ты, подлое время, прогресс-падла, всё не по-людски, — раздражённо заметил дед. И отхлебнул сам, будто подчеркнув острую разницу между ним, временем, людьми и прогрессом.

— Я тогда постарше тебя был, конечно. Но вряд ли с того легче стало. Чёрные сельцо дотла выжгли. Там Милонега моя жила. И детки, Первушка-сынок и Добряна-дочка. Я два года рыскал за ними, за зверями, тогда. По одному выреза́л, по паре — сколь попадалось.

Хранитель допил бальзам и неожиданно осторожно, бесшумно, поставил пустую бутылку в урну. Протянул мне ладонь. Взял предложенные сигареты и зажигалку, прикурил, затянувшись так, что другой бы в обморок рухнул. Вернул пачку с огнивом обратно и продолжил:

— Я тогда Ракиты Хранителем был. На три сотни своих разменяло Чёрное Древо Ракиту у меня… Вернулся на третий год — а лесочка-то нашего нет. И речки, на берегу которой Ракита росла, нет. И горки, что за ней стояла, тоже нет. Поле вспаханное, солью засыпанное да кровью Земли залитое. И Ракиты нет.

Я молчал. Смотрел на то, как на Лину, двигавшуюся, будто кукла, дули феном, и молчал.

— Никто ни до, ни после меня не менял Древо, которое был допущен хранить, да не сберёг. Я не знаю, как уж там они решали, кто из них, и о чём думали… Я сутки на месте, где Ракита росла, по земле валялся да грыз её зубами. Её да пепел — там ничего больше и не было. Потом место нашёл, где речка новое русло пробила, мимо того лишая, плеши чёрной на груди Земли-матушки. Там могилу себе вырыл, лёг да помирать наладился. В первый раз.

Ему не нужны были собеседники. Как и мне — советчики. Или нужны? И мы сидели на одной и той же лавке, он говорил, а я слушал. И оба мы смотрели на то, как с плеч Энджи падали на пол длинные светлые пряди.

— Мы знаем больше прочих, Аспид. Мы живём долго. Кому скажи — рай. Только не рай это. Не благодать, — Хранитель провёл руками по карманам и даже заглянул в урну, куда только что ушла пустая бутылка.

— Эй! Мил человек! Ходи сюда! — внезапно крикнул он, и к нам через улицу перешёл странной походкой мужчина средних лет. Вряд ли планировавший это.

— Гляди-ка, дружище — вон тама машина стоит, синяя. Возьми в багажнике, в чемодане, зелёном таком, две бутылки, да тащи сюда. Одну — мне, вторую — тебе, честно? — Хранитель говорил вслух, добавляя Речью образы: где именно «тама», какая именно «синяя», как выглядят бутылки.