Я увидел большое дерево, опоясанное кривоватой винтовой лестницей, по которой поднимались увешанные фотоаппаратами японцы или китайцы. Ствол его делился на три части, и на вершине средней был приколочен католический крест. На ветках были листья и даже жёлуди. Древо жило. Но глубокие чёрные линии, невидимые под корой, уходившие с корнями глубоко под землю, выглядели жутко. Будто нитки марионетки, пришитые к живому человеку. К рукам, ногам, челюсти и ве́кам.

— Так, может, Вяза не стоит в обычном лесу селить? — предположил я. — Оранжерею какую-нибудь охраняемую сделать, народ вооружённый поставить? — и сам понял глупость предложенного.

— Ага. И табличку прибить, а на ней написать крупно, красным чернилом: «Тут абсолютно ничего нет интересного! В особенности — нет сожжённого в четырнадцатом веке волшебного дерева, что чудом, впервые в истории, возродилось в междуречье Вазузы и Городни», — согласился в своей всегдашней манере Ося. — Деревья, Аспид, в лесах прячут. Так исстари повелось. Он первое время от обычного-то вовсе ничем отличаться не будет, разве только расти быстрее. А зим через полтораста-двести, глядишь, и Хранителя выберет да призовёт.

Вот это я понимаю — горизонты планирования у них. Два века на раскачку — потом можно и пошевелиться. Хотя с их-то продолжительностью жизни суетиться точно смысла нет. И насчёт прятать дерево в лесу — тоже не поспоришь.

Вольво съехал с асфальта, не доехав до Погорелого Городища пары-тройки километров, если судить по карте. Убитая гравийка тянулась до деревни Почурино, которую, по словам Оси, раньше и называли и писали правильно: «Подчурино». Чур там стоял, изваяние древнее. Говорили, здоровья и сил прибавлял, если просили вежливо. Хотя на самом деле можно было просто так на берегу Держи посидеть, да водой её умыться для этого. Но, как уже объясняли старики-разбойники, вера — вещь странная и сугубо индивидуальная. В речки да Дерева́ с какого-то времени верить стало неактуально. То ли дело — идол деревянный! Фигура!

В отличие от поездки до Осиновых Двориков на Ниве, в этот раз ехалось менее нервно и травмоопасно. Даже Павлик чинно покачивался в кресле-люльке, будто ехал на лошади, шедшей мерным шагом, а не трясшейся на рысях. Поворот на деревню оставили позади, и шведский автомобиль с объяснимым сомнением уставился на чистое поле, куда уходила в сторону угла леса слабо наезженная колея. Но нам сомневаться было некогда. Покачивание и даже некоторая тряска в салоне усилились.

Речка справа вилась ужом, петляя и кружа. Лес слева то приближался, то отходил чуть дальше. Выбрав местечко между кустами, где, кажется, земля была потвёрже, я свернул к нему ближе. Машина остановилась, почти сунув морду в подлесок. Мы вышли, и в этот раз ни разминаться, ни приседать никто не стал: комфорт — великое дело, если кто понимает, конечно.