— Они не грозят тебе, Яр. То, что я чувствую в твоём кровотоке, точно говорит об этом. Такого никогда не бывало, — она звучала чуть растерянно. — А то, что ты находишь силы смеяться — восхищает.

— Если я начну рыдать — мне не будет видно дороги, — буркнул я вслух. — И вообще, уныние — страшный грех.

— Я давно не следила за вашей верой, человечки. Но эта догма мне близка. Я, пожалуй, живу и говорю с тобой только в соответствии с ней. Хотя бывало, что помнить и соответствовать ей казалось непосильным.

— Это — да, — хотел было кивнуть я. Но трусы мешали. Да, сюрпризов в жизни меньше не становилось.

В другое время я бы наслаждался красотами за стеклом. Высоким светлым небом и почти летней листвой лесов вдоль обочин. Непонятными названиями указателей: Казлук, Сойга, Коряжма. Последняя, кстати, оказалась серьёзным испытанием, как и Котлас вслед за ней. Но было не до наслаждений совершенно. Нога отказала давно. Рука сползала с рычага коробки передач, и не желала возвращаться обратно. Как раз перед постом ДПС на объездной, где пара явно скучавших местных инспекторов, наверное, долго ещё крутили головами, пытаясь сообразить, как с дороги могла исчезнуть иномарка, явно не местная? И могла ли она померещиться им обоим одновременно?

Рафик в это время проезжал мимо них, стараясь не шуметь. А я тренировался быстро перекидывать левую ногу со сцепления на газ, минуя педаль тормоза, пока колено придерживало руль. И переключать передачи левой рукой. Получалось. Плохо, но получалось. Сферу держала Ольха. Я не мог. Я держал руль. И голову. Трусами.

От адской боли, что время от времени накатывала так, что и здоровая рука соскальзывала с руля, вбил в бедро сперва какой-то кеторолак, потом нефопам. Последним вколотил в ногу дексаметазон. На ходу, почти не снижая скорости. Потому что шприц-тюбики из аптечки выложил поближе, стоило только выбраться с гравийки на трассу до Микуня. Это Ольха сказала, что он всё-таки мужского рода. Из полезного в аптечке оставались только бинты, йод, нашатырь и жгут. Кровь уже не шла. Нашатырь перебил дыхание и вышиб слёзы из глаз, но ни на боль, ни на накатывающие видения не повлиял — только салон проветривать пришлось. Оставался жгут. Удавиться, когда станет совсем невмоготу.

Ярью полыхал ещё раз семь или восемь — не знаю. После последней вспышки, еле различимой, рука слушалась всего несколько минут. Кто был за рулём после населённого пункта Васильевское, где я проглядел «лежачий полицейский», на котором из трусов вывалилась голова, а Рафик едва не уехал в чей-то курятник, пока я заправлял домик для мозгов обратно — не помню. Изо рта и носа текли кровь с желчью. Ольха кричала, чтобы я не смел умирать.