Он долго не отвечал.

Пил чай.

Смотрел на пар над кружкой.

Потом сказал:

— Плохо.

— Это я поняла по твоему лицу. Я имею в виду — насколько?

Он откинулся на спинку стула и провел ладонью по челюсти.

— Она не считала, что сделала что-то ужасное.

У меня внутри все скрутило.

— Конечно.

— Говорила, что защищала меня. Что я тогда был слабый, эмоционально нестабилен и не понимал, что делаю.

— Какая поразительная материнская забота. С оттенком уголовной драмы.

— Ника.

— Что? Я стараюсь не ругаться так, как хочется. Это уже почти личностный рост.

Он кивнул.

Но не улыбнулся.

Нет, ему сейчас точно не до улыбок.

— Я спросил, понимала ли она, что ломает тебе жизнь, — сказал Андрей. — Она ответила, что жизнь ломал себе я, а она пыталась минимизировать ущерб.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Потом сказала, что ты все равно не подходила мне. Что в кризисе это стало особенно очевидно. Что я выбрал тебя из упрямства, а не из равенства. Что чувства проходят, а уровень остается.

Я открыла глаза так резко, что заболели веки.

— Вот сука.

Слово вылетело тихо.

Даже не зло.

Скорее устало.

Как диагноз.

Андрей посмотрел на меня.

И к моему удивлению, в его глазах мелькнуло что-то очень близкое к облегчению.

— Спасибо, — сказал он.

Я моргнула.

— За что?

— За точную формулировку.

Я не выдержала и коротко рассмеялась.

Потому что да. Да, вот так тоже бывает. Иногда человеку не нужна моральная поддержка, психотерапевтическая развёртка и мудрый анализ. Иногда ему просто нужно, чтобы кто-то еще посмотрел на ситуацию и сказал человеческим языком: да, это именно то, чем кажется. Не ты сошел с ума. Это действительно ужасно.

— И что ты ответил? — спросила я.

Он взял кружку, но не сделал глоток.

— Что если после всего, что она сделала, она еще раз назовет тебя неподходящей, я уйду и больше не вернусь.

У меня по коже пошли мурашки.

И вовсе не от радости.

Скорее от тяжести момента.

Потому что некоторые фразы, сказанные взрослым сыном родной матери, не звучат как победа. Даже если на твоей стороне правда. Они звучат как надлом. Как треск там, где, казалось, должно было держаться всегда.

— И? — тихо спросила я.

— Она сказала, что я неблагодарный.

Я фыркнула.

— Классика жанра.

— И что, если я сейчас уйду, то сам разрушу семью.

— Нет. Это уже даже не классика. Это золотой фонд манипуляции.

Он поставил кружку.

— Я ушел.

Мы замолчали.

Чай остывал.

Лампа над столом мягко светила. За окном падал снег. Где-то у соседей сверху двигали мебель с той степенью решимости, будто в полночь решили срочно переосмыслить интерьер и судьбу.

Я смотрела на Андрея.

На его лицо.

На руки.