Я нервно выдохнула. Но села.

На противоположный конец дивана. Поджала ноги под себя. И мы замолчали.

Молчание было странным. Не тяжелым — скорее хрупким. Как стекло, которое еще не знаешь, разобьется или выдержит.

За окном падал снег. Вдалеке слышались редкие машины. Где-то в доме тихо гудели батареи. И я вдруг подумала: вот оно. То, чего у нас никогда не было. Просто быть рядом. Не решать, не спасать, не доказывать, не бороться. А просто — сидеть в темноте, зная, что другой не спит, и тебе от этого легче.

— Расскажи мне, — сказал я через некоторое время. — Всё. Не выборочно. Не «что можно». Всё.

Он повернул голову. Посмотрел на меня долго. Очень долго. Потом поставил чашку.

И рассказал.

Про тот день, когда ему позвонил врач. Про страх, который он никогда раньше не чувствовал. Про операцию, от которой отказывалась половина его собственной воли. Про то, как он сидел в больнице один и думал, что, если умрет, я хотя бы не буду знать, не буду ждать, не буду хоронить его заживо в своем сердце.

Про письмо от матери. Про то, как она сказала ему: «Она уехала. Она не хочет тебя видеть. Она просила передать, что это слишком тяжело — быть с тобой сейчас».

Я слушала и не верила.

Не в то, что он говорит — в то, что это вообще могло произойти. Что кто-то, назвавший себя его матерью, могла написать такое. Что он, сильный, умный, взрослый мужчина, мог в это поверить.

— Почему ты не проверил? — спросила я. Голос дрожал, но я держалась. — Почему ты не позвонил мне? Не приехал? Не спросил прямо?

Он сжал челюсть.

— Потому что боялся, что это правда.

Я закрыла глаза.

— Боже…

— Я был в таком состоянии, Ника, что готов был поверить во что угодно. В то, что ты меня разлюбила. В то, что я тебя недостоин. В то, что лучше мне умереть одному, чем видеть, как ты проходишь через это рядом. — Он провел ладонью по лицу. — Мой мозг тогда работал против меня. И мать просто… воспользовалась этим.

Я смотрела на его руки. На то, как они дрожат. У Андрея. Который никогда не дрожал.

И внутри меня что-то сломалось.

Не защита.

Не злость.

А последний слой того, что я носила в себе все эти годы, как старый, тяжелый камень.

Я подвинулась ближе.

Он не отстранился.

— Я бы не уехала, — сказала я тихо.

— Я знаю. Теперь.

— Нет, Андрей. Ты не знал тогда. И в этом проблема.

Он кивнул. Опустил голову.

— Я не прошу прощения.

— Знаю.

— Просто… — он замолчал.

— Что?

— Хочу, чтобы ты знала: я не врал тебе, когда сказал, что люблю. Ни тогда. Ни сейчас.

И вот после этого я сделала то, что, наверное, не должна была делать. То, о чем, возможно, пожалею утром. Но ночью… ночью правда всегда острее.