Голос сорвался.

Вверх.

До дрожи.

До самого потолка.

Он стоял молча.

И это почему-то бесило еще сильнее.

— Опухоль, — повторила я. — Господи. У тебя нашли опухоль, а ты решил, что правильнее не сказать жене, а развестись с ней? Кто вообще так делает? Ты что, герой плохого романа? Тебе аплодисменты были нужны? Или ты правда считал, что я бы надела плащ и сбежала от первого диагноза?!

— Нет.

— Тогда что?!

Он медленно выдохнул.

— Шансы были плохие.

— И?

— И я не хотел, чтобы ты проходила через это.

— А через что я проходила вместо этого, тебя устроило?!

Тишина.

Ужасная.

Звенящая.

Потому что это был точный вопрос. Тот самый, от которого не уклониться ни молчанием, ни логикой.

— Нет, — тихо сказал он.

И вот тут я вдруг поняла, что плачу.

Без предупреждения.

Без красивой подготовки.

Просто слезы пошли сами, горячие, злые, унизительные. Я сердито стерла их ладонью.

— Ненавижу тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Это не такая ненависть, от которой хочется, чтобы человек исчез. Это хуже. Это когда хочется вернуть время и одновременно прибить его этим временем по голове.

Его лицо на секунду исказилось.

Очень коротко.

Но я увидела.

— Я не мог просить тебя быть рядом, если…

— Если ты можешь умереть? — перебила я. — Так, по-твоему, выглядит любовь? «Дорогая, возможно, впереди операция и шанс, что все будет плохо, поэтому я лучше сам тебе заранее разобью сердце, чтобы тебе не пришлось страдать потом»? Это не любовь, Андрей. Это контроль, доведенный до психоза!

— Возможно.

— Опять! Опять это слово! Ты им как подушкой прикрываешься, когда правда становится слишком острой!

Он вдруг шагнул ко мне.

Близко.

Слишком близко.

Я поднялась навстречу автоматически, как будто внутри до сих пор жила старая настройка: если он приближается — нельзя показывать слабость.

— Хорошо, — сказал он, и голос его впервые за все это время сорвался. — Хорошо. Без «возможно». Да. Это был контроль. Да. Я решил за тебя. Да. Я был в ужасе и не хотел смотреть, как ты проходишь через ожидание операции, через химию, через вероятность того, что…

Он осекся.

Сжал челюсть.

Провел ладонью по лицу.

И я вдруг увидела не Андрея — железного, точного, всегда выдержанного. А мужчину, который однажды смертельно испугался и выбрал самый чудовищный из всех возможных способов спасти любимую женщину от собственного страха.

И это было так… так по-человечески неправильно, что у меня заболело сердце.

— Ты должен был сказать мне, — прошептала я.

Он посмотрел прямо в меня.

— Должен.

— Должен был дать мне право остаться. Или уйти. Или испугаться. Или… все это пережить вместе с тобой. А не вычеркивать меня просто потому, что тебе было страшно!