— С ума сойти, — сказала я. — А я уже заказала футболку с надписью «брошена ради блондинки». Что теперь с ней делать?

Он не улыбнулся.

— Это не шутка.

— Очень жаль. Мне бы сейчас немного помогло.

Я сняла пальто и бросила его на стул.

— Тогда из-за чего?

Он молчал секунды две.

Максимум три.

Но за эти секунды я успела продумать несколько вариантов, ни один из которых не готовил меня к тому, что он сказал дальше.

— У меня был диагноз.

Я замерла.

Даже воздух будто остановился на полпути.

— Какой диагноз?

— Опухоль.

У меня внутри что-то обрушилось.

Не красиво. Не с музыкой. Просто рухнуло к чертовой матери, как полка, которую долго держал один неверно вкрученный шуруп.

— Что?.. — выдохнула я.

— Нашли случайно. Во время обследования. Требовалась срочная операция. Потом еще одна. Был риск…

Он оборвал фразу и отвел взгляд.

Вот и все. Этого движения хватило. Потому что Андрей никогда не отводил взгляд, если не было по-настоящему плохо.

Я села. Просто потому, что ноги вдруг решили перестать сотрудничать с драматургией. Кухонный стул скрипнул подо мной возмущенно, но выдержал. Хороший стул. Надежнее моей эмоциональной конструкции.

— Ты… — голос не слушался. — Ты сейчас серьезно?

— Да.

— И ты… молчал?

— Да.

— И решил, что лучший выход — развестись со мной?

— Да.

— Господи, — выдохнула я и прикрыла лицо ладонью. — Ты либо самый несчастный человек на свете, либо самый безумный.

— Возможно, и то и другое.

Я уронила руки на колени и посмотрела на него.

Он стоял напротив, высокий, спокойный снаружи и, как я теперь видела, страшно усталый внутри. Не нынешней усталостью. Старой. Хронической. Той, что оседает не под глазами, а где-то глубже, в осанке, в паузах между словами, в том, как человек держит плечи.

— Когда? — спросила я.

— За две недели до развода.

Меня будто ударили.

— За две недели…

Господи.

За эти две недели я помнила все. Абсолютно всё. Как он стал резче. Тише. Как поздно возвращался. Как пропадал на звонках. Как не смотрел мне в глаза подолгу. Я тогда думала… нет, я не думала — я чувствовала, что что-то не так. Но вообразила самое простое, самое женски-унизительное, самое очевидное: другая женщина, усталость, конец любви, я стала неудобной, он остыл.

А он, оказывается, в это время решал, как красиво удалить меня из собственной катастрофы.

Меня затрясло.

Сначала внутри.

Потом снаружи.

— Ты идиот, — сказала я почти шепотом.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь! — Я вскинулась так резко, что стул чуть не поехал назад. — Ты ничего не знаешь! Потому что если бы знал хоть немного, то понимал бы, что нельзя… нельзя вот так решать за другого человека! Нельзя! Ты слышишь меня?!