— Пащенок! — Зарычал мастер, — Смотрит ещё!
Не глядя, он сцапал со стола сапожную колодку и запустил в меня, еле-еле уворотился! Тяжелая деревяха ударила в печь углом, сколов побелку ажно до самых кирпичей.
— Байстрюк! — Вызверился мущщина, — Уворачивается ещё! А ну-ка!
Дмитрий Палыч повелительно уставился на Лёху, и тот сразу покрылся испариной. Знает ужо! Куда ему противу меня!
— Аа… соплежуй сцаный! — Ругнулся мастер, отвесив Лёшке ладонью по мордасам, отчего тот свалился с табуретки, да и остался на полу, притворяючися.
Ругнувшись так по дурному, что ишшо и сам себя обозвал, Дмитрий Палыч совсем озверел и вскочив, принялся гоняться за мной. Дурных нет! Я и так-то не терплю когда меня лупят, а сейчас он и до смерти забить могёт!
— Пащенок! Байстрюк! — Мастер дышал тяжко, гоняяся за мной.
— Чего тут… — Выплыла из спальни Прасковья Леонидовна, уткнувшись в меня животом.
— Хватай!
Выдираюсь, но куда там! Хозяйка зажала мою голову меж ног, накрыв юбками, из-под которых воняло протухлой селёдкой. Чуйствую, как портки снимают, задницу заголяючи. Быть мне поротому!
Не хочу! Зарычав, зубами вцепился в рыхлую ляжку хозяйки, выдирая мясо. Та завизжала свиньёй и оттолкнула меня. Не видя ничего, я упал на пол и начал лягаться, пытаяся одновременно натянуть штаны взад.
Попал! Дмитрий Палыч ажно отлетел назад, и морда вся в кровище! Глазами луп-луп, ажно в кучку у переносья собралися.
— Убью! — Ору дико, а у самого ажно руки трясутся от злости, — Не подходи!
Прасковья Леонидовна упала с испугу, и на жопе сидючи, отползти пытается. И воет!
Лёха голову-то приподнял, смотрит с пола. Глаза таки круглые — дивится на меня, значица. Но не встаёт! Что ему в нашу свару-то лезть? Вроде как мастер его оглоушил, хотя тот слабосилок, да ишшо и с похмелья лютаго.
' — Нокаут', — Ворохнулся Тот-кто-внутри, на мастера глядючи, — «прямо в бороду попал, удачно».
Как был, так и выскочил на улицу, только и успел, что ботинки свои подхватить, да зипун. И бегом! Босиком, да снегу тающему! Только под ногами талый снег пополам с грязюкой чвакает.
Опомнился чуть не на самой площади Трубной, босой и с обувкой в руках. Обулся, прыгая на одной ноге, да и задумался о судьбинушке горькой.
К мастеру опосля такого возвращаться мне нельзя, забьёт! Эхма… Столько добра в доме егойном осталось! Валенки почти не протёртые, зипун, что от дедушки остался. А рубаха? Пусть мала, но Пономарёнок обещался расшить её по швам, хучь и лоскутками. Шапка, опять же. Пусть драная сто раз, но не един год носить ишшо можно! Тёплая.