Всё, заснул стервь. Несколько раз прошёл мимо, не ворохнулся даже, храпит только да слюни на губёшках пузырятся.
Доделал остатние дела и раскидал у печки тряпки, на которых и сплю, значица. И уже опосля взял две плошки — одну с водой, одну пусту. Подкрался к Лёхе… спит.
Журчит вода ручейком, переливается. Во, губами плямкает тревожно, но нет, не просыпается. Есть! Обосцался, как маленький!
Сдерживая хихиканье, иду тихонько спать. Сразу-то он не проснётся — тёплая она, сцанина-то, поначалу.
Тока-тока устроился, и вот, ворохнулся. Ногами двигат — зябко ему, значица.
— Да что ж это, — Шипит он, вставая.
— А? — Делаю вид, что тока-тока проснулся, поднимаю голову.
— Ничо! Спи давай!
Лёшка-стервь застирал штаны, да и разложил на печи. Ишь, богатый какой! Ещё одни штаны есть! Ничо…
Поутру проснулся сам — печь-то выстыла, зябко на полу, особливо когда понизу тянет. Без напоминаний вынес нужное ведро — знаю уже, куда. Обратно когда шёл, мальчишки остановили — чутка может постарше, чем я.
— Ты у Палыча новенький?
— Ну!
— Не нукай! — Передразнил второй, — Да будя, будя! Рукава-то не закатывай! Я не со зла, просто учу, как по-московски разговаривать-то. Говорят, ты вчера с Кабановым подрался?
— Подрался? Колотушками одарил, пока хозяйка не полезла. А там, знамо дело, самому и досталося.
— Поколотил, значит? А не врёшь? — Удивился второй, глядючи с прищуром.
— С чего бы? Он же полудохлый, как есть глиста ходячая. И сцыкло!
— Трусоват, это да.
— Что трусло, то разговор отдельный, — Меня аж распирает, так хотца поделиться, — Сцыкун и есть! Обосцался сегодня ночью. Я у печи сплю — глянул, а он штаны застирывает. Смех давил так, что мало сам не обосцался!
— Га-га-га!
— Мишка Пономарёнок! — Протягивает мне руку рыжеватый, — Мы портняжками будем, значит.
— Сашка Дрын, — Протягивает второй, тёмно-русый, с носом-картошкой, — тоже портняжка.
— Егор Панкратов, из Сенцова, что в Костромской губернии, значица.
Назад шёл, ажно на душе лехше стало. Не так всё и плохо-то, значица! Глядишь, и дружками обзаведусь, всё получше будет.
— Собирайся, лодырь! — Прасковья Леонидовна ткнула мне давешнюю большущую корзину в руки. Ишь, тетёха [1] ! Я-то лодырь? С утра успел нужное ведро вынести, печку подтопить, да воды с Неглинки принесть, а она туда же — ругаться!
— Чтой-то это вчерась шебуршал заполночь? — Осведомилась она, поджав губы.
— Я? То Лёшке не спалося. Обосцался, да и вставал штаны застирывать.
' — Сделал гадость, сердцу радость', — Ворохнулся Тот-кто-внутри и снова утих.
— С чего бы?
Пожимаю плечами, что с бабой говорить-то? Вчерась за волосья трепала, а сегодня стелиться перед ней? Нет, так-то можно, ежели знать наперёд, что поможет лишнюю краюху хлеба получить. А зряшно-то зачем?