— Акция-промокация! Купи пять пирожков, собери котёнка!
— Не щеню? — Скалит зубы какой-то нищий, остановившись рядышком и откладывая на грязной ладони копейки, — Мне с утра шибко котячьего мясу хотца!
— Щеня затра будет, — Отвечаю за не шибко скорую на мысли Дашку, — севодня пирожки с мявом.
— С мявом! — Смеётся тот, показывая сточенные, прокуренные зубы, протягивая мелочь торговке, — Два с мявом!
— Кипит кипяток, погреть животок! — Разорялся сбитенщик, потряхивая связкой чашек и поглядывая на меня.
Взяв еду у Матрёнихи, спешу назад, во флигель. Светает уже, и потому народ расходится потихоньку.
— Остынет-то! — Кричит баба вслед.
— Погрею! Всё не на морозе есть!
В доме уже проснулись почти все, так што здороваюсь с порога, как и положено.
— Доброго утра, господа.
— И тебе доброго, — Зевает сидящий на нарах судья, — Как там погодка?
— Расчудесная, Аркадий Алексеевич! Снежок свежий выпал, лёгкий морозец, небо ясное.
— Не сбегаете ли вы опохмелиться, Егор Кузьмич? — Светски осведомляется Ермолай Иванович — пожилой, сильно потрёпанный жизнью бывший чиновник из разночинцев.
— Извольте, — Кланяюсь слегка, — Почему бы и помочь хорошему человеку? Господа! В спиритусе вини все заинтересованы?
Кряхтя, народ потянулся с нар, складывать деньги на стол.
— Бля, — Раздался женский голос, и занавеска нумера Максима Сергеевича распахнулась. Полуголая фемина с красивой полной грудью, вывалившейся в вырез рубахи, светила соском и свежим бланшем на опухшем от пьянства лице, и рылась в портсигаре, — нету! Господа, угостите даму папиросой!
— Извольте! — Кто-то кинул ей в лицо кисет с табаком, и фемина, не чинясь, начала сворачивать самокрутку.
— А что это за словесные экзерсизы [1] ? — Полюбопытствовала она светски, затянувшись и перекидывая полную ногу так, што приоткрылось на миг женское естество.
— А это, извольте видеть… — Оживился судья, начавший прихорашиваться, но я слушать не стал и выскочил за водкой. Вернулся быстро, и соседи мои тут же начали похмеляться, не обойдя вниманием проститутку.
— Я, изволите знать, серёдка на половинку, — Откровенничала та, — Вроде как воспитанницей у собственного папеньки числилась. Нагулял на стороне, да и не нашёл ничего лучше, как домой притащить…
— Серёдка на половинку, — Бубню тихо, заткнув ватой уши и усаживаясь за учебник по географии, повернувшись к ним спиной, — Селёдка ты! На половинку! Протухшая.
Читаю и ем потихонечку. А фемина ета… ну што там нового услышу? Жалостливую историю? Даже если и не врёт, мне-то што? У каждой второй история жалостливая, да бывает, што и правдивая.