Костя осторожно заглянул в дверной проем и замер. Узкое пространство маленькой хрущевской кухоньки было залито блеклым светом осеннего утра. У окна, спиной к нему, стояла Яна. На ней по-прежнему была та самая его безразмерная серая футболка со спартакиады, которая едва доходила ей до середины бедер, обнажая стройные, бледные ноги. Темные волосы были небрежно перехвачены заколкой, а в руке она держала старую алюминиевую вилку, ловко переворачивая на шипящей сковороде пышные, румяные оладьи. На столе уже дымился свежезаваренный чай.
Внутри Ильина вспыхнуло вчерашнее ночное смятение. Сердце гулко и тяжело застучало в груди, а в горле мгновенно пересохло. Капитан убойного отдела, хозяин этой квартиры, вдруг почувствовал себя трусливым чужаком, нарушившим чужие личные границы. Он попятился назад, собираясь тихо, по-воровски выйти с кухни и сделать вид, что ничего не заметил, но половица под его ногой предательски скрипнула.
Яна обернулась. На ее выспавшемся свежем лице не было ни капли смущения — только безмятежность домашнего утра.
— Доброе утро, Костя, — тихо произнесла она, выкладывая очередную порцию золотистых оладий на тарелку. На ее губах мелькнула теплая улыбка. — Садись чай пить. Я тут оладьи приготовила. Самые простые, на кефире... такие очень любит мой Олежка. Он без них выходные не начинает.
Константина всего передернуло, словно от сильного удара под дых. Мысли, которые всю ночь дорисовывали в темноте образ ее бедер, споткнулись о сухую, безжалостную реальность.
Она сидела в его доме. На его убогой прокуренной кухне. Такая пронзительно красивая, беззащитная в его старой футболке, пахнущая домашним теплом — и готовила этот завтрак для него, сорокалетнего капитана милиции, точно так же, как готовила для какого-то там своего Олега. Для своего возлюбленного. Для мужчины, который остался в Москве и которому она так нежно говорила по телефону “люблю”. Костя почувствовал, как внутри черной волной вскипает ярость — на самого себя, на Корсакову и на весь этот фальшивый утренний уют.
Капитан психанул. Раздражение вырвалось наружу, как пороховой заряд.
— Да пошло оно всё... — хмуро, сквозь зубы процедил Ильин, резко разворачиваясь к прихожей. Он начал яростно натягивать свои старые спортивные кеды и рванул с вешалки поношенный тренировочный костюм.
— Костя, ты куда? Чай же остынет... — Яна удивленно сделала шаг вслед за ним, прижимая вилку к груди.
— На пробежку я! До десяти утра еще полно времени! — огрызнулся Костя. Он зло зыркнул на нее через плечо, и его голос сорвался на грубый, хриплый окрик: — А оладьи... ты мужикам своим так готовь! Московским! Поняла?! Мне твоя кулинария поперек горла встала!