Он визгливо кричал «Вон!» и даже пытался вытолкать хлопцев, а они, расслабившись после нескольких удачных акций, растерялись и не знали что делать и только шутливо отпихивали его на середину кассового зала.
И тут эта экзальтированная сволочь выхватила из заднего кармана брюк плоский пистолет и пальнула в меня в упор.
Декабрь 1917, Екатеринослав
Никогда раньше поленом по голове меня не били.
Во всяком случае, подумал именно о полене, когда в ухе грохнуло, голову ожгло, меня качнуло и я упал на руки хлопцам.
От испуга от собственного выстрела редкие волосы управляющего встали дыбом вокруг плеши, он судорожно попытался надавить на спуск еще раз, но Лютый, не теряя времени на вытаскивание револьвера, заехал ему сапожищем по яйцам.
Незадачливый стрелок выпучил глаза, тоненько айкнул, весь сжался, стиснув колени и прикрыв руками ушибленное, секунду постоял и рухнул, сухо треснув головой в перегородку.
В воздух взвилась вековая пыль, один из клерков чихнул.
— Батько, ты як??? — кинулся ко мне Лютый.
— Не стучите лысиной по паркету, — я приложил ладонь к уху, отнял ее и с недоумением разглядывал кровищу.
— Ну, сука, кинець тоби! — свирепо обернулся Сидор к жертве экспроприации.
Управляющий все так же айкал и слабо сучил ногами.
— Стой, Лютый! — с помощью ребят я поднялся на ноги и еще раз проверил голову. — Не трожь дурака, не бери грех на душу.
— Вин же тебе пораныв!
— Только кожа содрана да башка гудит, как самовар.
— А кровь?
— Забинтуем. Эй, хлопцы, отомрите, работаем!
И активы Азово-Донского банка сменили хозяев, а управляющий наблюдал за процессом, скрючившись на полу и не отнимая сцепленных рук от промежности.
До самого вечера, пока Артем переговаривался с Винниченко, мы грузили в эшелон экспроприированное, купленное, заказанное по всему городу, включая несколько гектографов, ротаторов и небольших печатных прессов.
— Все, закончили, — выдохнул Артем, вывалившись из вокзала на промерзший перрон.
— Мы тоже, — я поправил папаху так, чтобы она закрывала повязку на голове.
— Ты нужен в Киеве на съезде.
— Без меня вода не освятится?
— Иди ты! Просто нужен, понимаешь? Мы все силы собираем.
Задавать вопрос «Что я буду с этого иметь?» счел неуместным. И так понятно, что в ближайшие года два ничего, кроме головной боли, не получу. Если, разумеется, меня не пристрелят раньше.
Всю обратную дорогу сидели друг у друга на головах — надо бы еще где вагонов раздобыть, а то как загрузим добытое, так давка. Как в анекдоте «А кто же вам тогда на гармошке играл?»
В тесноте, конечно, не в обиде, но уж больно ядреные запахи от смазанных дегтем и свирепой ваксой сапог. А уж если кто решит перемотать портянки — вообще сливай воду. Даже несмотря на то, что ее в паровоз наливать надо и на остановках можно хоть немного продышаться. Но делать опись добытого неудобно — и вагон трясет, и товарищи толкают.