Конечно, были еще всякие там циммервальдские отщепенцы, которые через пару лет вольются в Коминтерн, но они погоды не делали.

— Вот ты говоришь «товарищи», так к нам один такой приезжал, эсер украинский, и прямо говорил «Геть москалей!». Дескать, как только геть, так сразу и заживем!

— Ну, это же выражение борьбы за национальное освобождение.

— Ага, а что для хлебороба поменяется? Раньше начальство сидело в Питере, а теперь в Киеве, вот и все!

— Знаю я твои анархистские штучки, — наконец-то улыбнулся Артем. — Но что конкретно ты предлагаешь?

— Пока оставить Раду в покое, хай они свою власть устанавливают, все равно долго не продержатся, немецкая оккупация неизбежна.

— Да, ты уже говорил, но не объяснил, почему ты так считаешь.

— Все просто. Фронт развален, у нас нет армии, зато здесь, — я обвел рукой комнату, как бы охватывая всю Украину, — полно хлеба. А у Германии хлеба как раз нет, зато есть армия.

Не знаю, насколько успешно я ему мозг проклевал, но долбил в ту же точку — буферная республика, а уж как ее назвать, дело десятое, Донецко-Криворожская или Украинская Советская. А на Правобережье пусть Центральная Рада разбирается.

Пока.

Главное, не пытаться проглотить все и сразу и не замахиваться на боевые действия, еще навоюемся до тошноты. И готовить радостную встречу оккупантам — подполье, связи, партизанские отряды, схроны и так далее.

С завода в город выбрались быстро — из депо по соседству как раз выпустили трамвай, и мы с шиком доехали в центр, где нас дожидались еще два тихих дела. Шнырявший по улице мальчишка, получив от нас несколько банкнот, умчался в здание городской думы, а мы завернули за угол, поставили Лютого с Фидельманом наблюдать и принялись ждать.

Шаровский даже не приволок группу захвата, чего я опасался, а пришел один, как и требовалось. Но при этом его заметно бил озноб — то ли от холода, то ли с переляку.

— Здоровеньки булы, — начал он.

Ага, процесс украинизации в городском управлении милиции идет полным ходом.

— День добрый. Времени мало, слушай и запоминай, теперь все сведения будешь передавать вот этому человеку, — я ткнул в плечо Голика, — и указания получать тоже от него. Держи.

Шаровский подрагивающими руками принял тяжеленький сверток, перевязанный шпагатом:

— Что это?

— Не боись, не бомба. Это деньги, можешь тратить, как сочтешь нужным.

Керенок в Александрове мы нагребли килограммами, цена их стремительно летела вниз, и я счел за благо избавиться от них хоть с какой-то пользой.

— Спасибо! Очень кстати!

Голик и Шаровский быстро уговорились о связи и встречах, а напоследок Шаровский повернулся ко мне и выдавил: