Чаем, значит. В годы моей молодости приглашали винду переустанавливать — знаем мы эти фокусы, но к чему кобениться, если я сам этого хочу?
— А напоите.
Мы даже не стали зажигать керосиновую лампу, а принялись раздевать друг друга, едва зашли в хату, задевая за стулья и скамейки, раскидывая пальто, френч, блузку и прочие тряпки по сторонам.
Роскошная по нынешним временам железная кровать взвизгнула пружинами, когда мы в обнимку почти упали на нее, а потом заскрипела часто и ритмично, под аккомпанемент криков и вздохов.
Наконец, Таня засопела, закинув ногу мне на живот, обняла и приткнулась теплой и мягкой грудью к боку. Я перебирал ее волосы и пропустил момент, когда она заснула.
А я чувствовал помеху, словно вокруг летал комарик и своим зудением мешал заснуть мне. И с каждой секундой эта помеха становилась все назойливей, стараясь полностью завладеть моим сознанием. Перед глазами поплыли картинки ФЦМН, меня словно звали бросить Гуляй-Поле и вернуться.
Наверное, доктора и академики выдернули бы меня обратно в XXI век, но я уткнулся носом в русые пряди. Слишком реальный, слишком близкий запах чистых женских волос перебил тянущую меня обратно помеху. И одновременно я понял, что это точно не иллюзия, все по настоящему — и эта девочка, доверчиво спящая на моем плече, и Гуляй-Поле, и революция, и друзья. Но также что это последний шанс уйти в прежнюю жизнь и надо выбирать либо-либо.
И я выбрал.
Здесь я молод и здоров, я многое могу поправить, а что насчет смерти — так помирать в обоих случаях, только там развалиной, а здесь героем!
Так что гори, мой век, синим пламенем, я остаюсь!
203… год, Москва, ФЦМН ФМБА РФ
Никита Игоревич развернулся в охватившем его кресле:
— Я так понимаю, все плохо?
Молодой подающий надежды доктор наук тут же затараторил:
— Ну что вы, все параметры в норме! Артериальное сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят, оксигенация девяносто семь…
Академик прекратил барабанить по стеклу, повернулся и бросил на своего сотрудника начальственный взгляд такой тяжести, что доктор сбился, замолчал и некоторое время открывал и закрывал рот, как рыба.
Хозяин кабинета отошел от окна и уселся за стол напротив коллеги по Академии:
— Такие вот дела, Никита Игоревич. Сделали все, что смогли.
— Он ведь жив?
Академик поморщился, как от надоедливой боли:
— Тело живо и функционирует. Но вот с высшей нервной деятельностью…
— Энцефалография?
— Никита Игоревич, мы с вами профессионалы. Все необходимые исследования и анализы сделаны, не сомневайтесь. До вчерашнего дня все шло отлично, даже лучше, чем мы рассчитывали. Со второго захода запустили процесс регенерации и ожидали, что за неделю добьемся положительной динамики. Во всяком случае, все показатели позволяли на это надеяться.