— Так что же случилось? — Никита чуть наклонил седую голову.

— Я бы сказал, что душа отлетела.

— А если без метафизики?

— В процессе вывода мы столкнулись с непредвиденными трудностями, ранее такие не встречались. У меня даже сложилось ощущение, что сам Константин Иванович не захотел, так сказать, возвращаться, но это, как вы понимаете, не более, чем ощущение.

— Перспективы?

Академик посмотрел прямо в глаза коллеги и хотел было сказать, что никаких перспектив нет, но вместо этого сказал то же самое, что неоднократно говорил родственникам безнадежных пациентов:

— В таком состоянии мы можем держать Константина Ивановича сколь угодно долго, минимальные шансы все-таки существуют.

Никакого шанса, конечно, не было, и Никита Игоревич понял это по дрогнувшему взгляду академика.

Октябрь–ноябрь 1917, Гуляй-Поле

Спал я как убитый, проснулся оттого, что Татьяна в ночной рубашке до середины икр и накинутой на плечи шали возилась у вмурованной в печь плиты, хорошей такой чугунины, даже с круглыми конфорками из колец разного диаметра. Внизу дрова горят, нагрев регулируется количеством снятых колец, больше снял — больше огонь. По нынешнем временам почти хайтек, до газовых плит, не говоря уж об электрических, еще лет пятьдесят, если не больше.

С хрустом потянулся и улыбнулся во всю пасть — ничего не болит, тело аж звенит от переполняющей силы и здоровья! Вспомнил, что у Махно был туберкулез, прислушался к себе, подышал… нет, ничего подозрительного. Может, полгода на свежем воздухе, с хорошим питанием и конным спортом так повлияли, может ноосфера действует, так сказать, минус на минус дал плюс — из двух больных получился один здоровый.

Сел, спустил на дощатый пол голые ноги, на скрип кровати тут же обернулась Таня, а я раскинул руки для объятий, и она тут же бросила готовку и метнулась ко мне на колени.

— Доброе утро, — по моему плечу рассыпались русые волосы.

— Доброе, — поцеловал я серые глаза.

— Как же хорошо! — кошечкой потянулась Таня и тут же вскочила и кинулась к плите: — Ой, подгорит!

Она загремела посудой, а я одевался и со все той же улыбкой в пол-лица следил за ней, за ловкими руками, узкими лодыжками и приятными округлостями.

Ха-ра-шо!

Умылись, поели и вышли вместе, а по дороге пересеклись с Лютым. Сидор поначалу мазнул по нам недоразлепленным со сна глазом, потом встрепенулся, выпучил зенки, открыл рот, но промолчал. Зато всю дорогу, если Таня не видела, строил мне рожи и подмигивал, пришлось кулаком погрозить.

В Совете заседал Сергеев.

Заседал за столом, на котором стояла миска с галушками. Стояла, как нарочно, наравне с его ртом, так что даже тянуться не приходилось. Рядом с ним сидела та самая жинка, что готовила на всех и чей муж воевал вроде бы на Румынском фронте. С утра она принесла еды на день и теперь, подперев щеку рукой, с умилением смотрела, как трескает товарищ член ЦК РСДРП (б).