Паровоз свистнул, подал назад, залязгали буфера. Еще минута — и поезд тронулся в путь, который приведет его домой.
Понемногу мечтательное возбуждение улеглось, мерный стук колес и тяжеловесные обороты не слишком удачного перевода с немецкого убаюкали мозг и он задремал.
Во сне его и накрыло.
203… год, Москва, ЦКБ УДП РФ
Дурное я заподозрил еще год назад.
Тогда при регулярном визите лечащий врач озабоченно покрутил трехмерную модель моей требухи, поразглядывал мерцающие на ней разноцветные огоньки и назначил десяток новых обследований.
Все последующие доктора так же озабоченно кивали, стараясь не глядеть в глаза, и выписывали направления на все новые и новые анализы. Да, возраст, да, старые болячки, но медицины лучше, чем здесь, нет больше нигде. Кремлевка, не хрен собачий, да еще 4-е отделение, «внутреннее», куда попадали только очень заслуженные люди. Экс-президенты, десяток-другой действующих и бывших министров, около пятидесяти чиновников и военных высокого ранга, столько же депутатов разной свежести, всего от силы человек полтораста. Да затесавшийся среди них я, Константин Иванович Андреев, некогда глава комитета Госдумы, а ныне персональный пенсионер.
Которому никто не рисковал поставить диагноз.
Пришлось наплевать на порядки и субординацию и через головы напроситься к Никите.
Он лично возился со мной часа три, не меньше, задействовав, наверное, все возможности Кремлевки. Наконец, он снял виртуальный шлем, пригладил седые волосы и выдал неутешительное:
— Ну что тебе сказать, Костя… дальше только хуже.
Услышать эдакое от старого приятеля, академика и знаменитого врача, прямо скажем, неприятно, но лучше уж так, чем неведение.
Бионическое кресло плавно встало вертикально и выпустило меня из объятий, я шагнул к Никите:
— Не первый день друг друга знаем, говори прямо — сколько мне осталось?
Никита, укладывая диагностические приборы в ячейки, шевелившие бархатными ворсинками, словно живые, бросил косой взгляд, на секунду задумался и выдал:
— При той же схеме год-полтора, может два… Но бывает и дольше.
Во фразе ощущалась некая недоговоренность, а мне совсем не улыбалось медленно угасать остаток жизни овощем под аппаратами и препаратами, поэтому, отбросив экивоки, я вцепился в Никиту:
— А при другой схеме? Если поменять? Есть на что?
— На хлеб, Костя, — буркнул Никита и отрезал: — Нет других схем. Вернее, нет рекомендованных и утвержденных.
— А не утвержденных? Давай, договаривай.
— Ну… как тебе сказать… ФЦМН ведет исследования, но до конца еще далеко.
— Ну хоть какие-то результаты есть?