Так что мы больше спорили, весь «штабной» вагон пересобачился, отпускать меня в Киев или нет, если в Екатеринославе такие ужасы творятся. Но кое-как договорились — все равно наших делегатов туда семь человек едет, пусть будет на одного больше, в группе затеряться легче. А ребята, если что, прикроют.

День ушел на перевозку со станции и складирование, на выселение остатков Гуляй-Польского коммерческого банка и загрузку его подвалов, а также на определение порядка охраны и назначение караулов, за которые решительно взялся Дундич. А Крат, сведя воедино все описи, уставился на меня широко открытыми глазами и едва шевельнул губами:

— Бронепоезд нужен.

— Чего-о-о?

— Бронепоезд, — стряхнул оцепенение Крат. — Столько денег, никак без хорошей охраны нельзя.

— Да где же я тебе его возьму?

— В Киеве присмотрись.

— Да что там, бронепоезда на базаре продаются, что ли?

— Может, и на базаре. Ты голова, Нестор, вот и думай.

День спустя десять человек дожидались поезда на Чаплино — семь делегатов, включая Вертельника и Леву Шнайдера, командированный в Киев якобы за деталями водитель «фиата», Сидор Лютый и невзрачный солдатик в папахе, куцой шинели без погон и стоптанных сапогах.

Тщательно подобранный внешний вид дополняли моя забинтованная голова и врачебно-отпускное свидетельство.

За спиной остались регулярные поездки по волости, которые приняли на себя Крат и Савва — и за военной подготовкой присмотреть, и за товариществами. Поместья-то экспроприировали в расчете на работу общими силами, но в некоторых проявилась неприятная тенденция растаскивать панское имущество по норкам и забивать на совместный труд. Вот и приходилось непрерывно держать руку на пульсе, да еще не спускать глаз с кулачья.

Вполне многочисленные аватары Софрона Глуха и Луки Гречаного засели на хуторах, в тщательно побеленных хатах, щеголявших не плетнями, а дощатыми заборами. К себе куркули никого не пускали, но каждый раз, явившись в Совет, ныли и нудели. От всех повинностей отбояривались скудностью и запустением, чуть ли не тыча в нос латанными опорками и заштопанной одеждой, но душок самогона, их сытые жеребцы и ухоженные повозки-тавричанки говорили совсем обратное. Несколько утешало, что молодая поросль глухов и гречаных, хоть и франтила напропалую шелковыми рубахами, картузами с лаковыми козырьками, сияющими сапогами в зеркально блестящих калошах, но все больше и больше втягивалась в наши дела. Как ни крути, а когда все сверстники заняты военным обучением, читают умственные книжки и другими делами сообща занимаются, это куда интереснее, чем слушать бубнеж очередного Луки Карпыча или Софрона Мосиеча.