Впрочем, возможностью переговорить с Поляком я воспользоваться не преминул, подошёл и спросил:

— Юра, ты ствол свой газовый ещё продаёшь?

Тот сунул руку в отвисший карман болоньевой куртки и на половину вытянул из него никелированный револьвер.

— Этот?

— Да хотя бы и этот. Почём отдашь?

— Полтинник.

Я присвистнул.

— Нормальные расценки!

— Так инфляция же! Летом бы за двадцатку отдал. Ну или могу марками взять. Триста марок. Ну как?

— Спрошу у человека. Я ж не себе.

Юра Поликарпов сунул револьвер обратно и сказал:

— Сверху пачку газовых патронов дам и шесть дробовых.

— Дробовых — это как?

— В стволе «зуб», свинцовая пуля не пройдёт, а дробь — нормально. Но с ментами, если что, сам разбираться будешь.

— Да это понятно, — кивнул я и встрепенулся: — Валя, едут!

И точно — со дворов вывернули два знакомых автомобиля, неспешно подкатили, остановились. Распахнулись дверцы, наружу выбрались десять человек, да ещё со стороны рынка подошло трое крепких парней, щеголявших свежими синяками. Тут сомнений никаких — это мы их вчера разукрасили.

Напряжение сразу сгустилось, ладно хоть ещё почти сразу с дороги свернула синяя «девяносто девятая», и к нам присоединился Петрович. Тренер чуть ли не по-приятельски поздоровался с старшим из «афганцев», и они отправились в ближайшую шашлычную, прихватив с собой по одному человеку. Ну а мы остались стоять и настороженно поглядывать то на противника, то по сторонам.

Все опасались подвоха, и время ожидания тянулось как-то совсем уж медленно, не сказать — тягостно. Я откровенно упрел в своём свитере, десять раз пожалеть успел, что его надел, будто других причин для беспокойства не было. Дурдом, блин…

Просторные куртки «афганцев» топорщились предельно подозрительно, да и мы на стрелку пришли отнюдь не пустыми, если начнётся замес, мало никому не покажется. Но — не начался. По окончанию переговоров усатый предводитель «афганцев» молча забрался в машину, за ним потянулись остальные, захлопали дверцы, затарахтели моторы.

— Всё порешали, точка наша! — объявил Петрович, когда мы остались на задворках рынка одни.

Прежде чем уехать, он вытащил с заднего сиденья «девяносто девятой» туго-набитый пластиковый пакет, и Демид начал раздавать перетянутые аптечными резинками рыхлые пачки мятых купюр по десять и двадцать пять рублей, отсчитывать чуть менее потрёпанные полтинники и сотни. Молодым полагалось по три тысячи, всем отметившимся вчера — по семь с половиной.

— Это только начало, братва! — объявил Демидов. — Дальше будет больше!

— Да и так неплохо! — заявил кто-то под общий смех.