Почтенный утвердительно кивнул.

— В этом и беда. Простую девчонку он мог бы так соблазнить, выкупить или в жены взять и с собой увезти. Но черный маг обязан служить своему народу, своей стране или ее правителю, и все, что этому мешает, для него под запретом. Не поедет она с ним в Шиварию, а ему с ней в Фарисан нельзя.

— Вот дела… — недоверчиво покачал головой корчмарь, — а если наплевать на запреты? — и еще раз смерил взглядом девчонку.

Та перестала трясти бедрами, сменила веселую мелодию на томные переливы и, замерев на месте, начала покачиваться, извиваться, словно змея. Выглядело это ничуть не менее соблазнительно. Адалан понял, что, как ни убеждай себя, что все это игра, праздное кокетство, и взбалмошная фариска нисколько его не волнует; сколько не напоминай о другой, которую он на самом деле давно любит, и не забудет наутро вместе с выветрившимся хмелем, не может он отвернуться, не смотреть, не желать танцовщицу все сильнее и сильнее.

Он глянул на Кадая и с сожалением ответил:

— Нет, почтенный, в ордене Согласия на свои обязанности не плюют. Первое, чему с нас всех самого детства учат — это то, что маг должен служить людям. Служить, и больше ни-че-го.

Потом сам налил себе вина в кружку, полную, почти до краев, единым глотком выпил и наполнил снова, и себе, и другу. Только тогда закончил:

— А если кто вдруг урок не вызубрил — стражей видишь? Вот то-то.

Теперь корчмарь кивал понимающе, поглядывая то на него, то на Ваджру, то на танцовщицу. Что значит иметь дело с крылатой стражей, в Тироне помнили. Все-таки взгляд его остановился на Виглае. И не удивительно — ее жалеть нужды не было, только восхищаться да слюну сглатывать.

Виглая вновь сменила ритм, дважды повторила припев и закончила.

— Ну, как тебе? — с вызовом спросила она у Харууфа.

Тот только руками развел:

— Поешь, как сама богиня, а пахнешь, как а-хаэ. Я побежден, признаю.

Держался он хорошо, вежливо, но взгляд, беззастенчиво оглаживающий девичье тело, уже нечеловечески мерцал зелеными огоньками в глубине зрачков, да и не у него одного. Виглая, наверное, это тоже заметила, поэтому перестала подзуживать хранителей, отступила. Зато повернулась и подошла прямо к стойке.

— А тебе, Лягушонок, как? Понравилось? — сказала со смехом и, не церемонясь, отхлебнула из его кружки.

Глядя на это Адалан снова начал злится. И на глупую девчонку, которая так нахально выставляется, словно только и ждет, что кто-то ее за угол потащит, не спрашивая, и на то, что Ваджру Лягушонком назвала — дитя он что ли? — на все! А больше всего на то, что обозвала-то все же Ваджру, а его, Адалана, это за живое задело. Как будто не все равно… И прежде чем подумал, выпалил: