Девчонка, кокетливо улыбаясь, тоже рассматривала новых посетителей из-под ресниц. Вдруг взгляд ее, мягкий и ласковый, зацепился за шрам на его правой ноздре. Тут же улыбка сбежала с губ, глаза пристыженно забегали, и девушка, шепнув что-то вроде: «приятного вечера, дорогие гости» упорхнула в кухню, вроде бы за новым заказом.

Адалан не на шутку разозлился бы, да по счастью не успел — из угла крылатых его окликнули:

— Эй, Лаан-ши!

Он оглянулся и увидел стражей с поднятыми кружками и улыбками на лицах.

— Милости Маари тебе за отменную выпивку! — прозвучали сразу несколько голосов. — Свобода в знании!

От сердца сразу отлегло, злиться расхотелось. Он тоже поднял кружку, отвечая девизом крылатого гарнизона:

— Счастье в служении! — и разом выхлебал все до дна. Внутри сразу же потеплело, а через миг мир вокруг показался добрым и благостным. Вино и правда было отличным: хмельным, ароматным и пилось как сок.

— И то верно, — соглашаясь с ним, кивнул Харууф, один из стражей, знакомый Адалана еще с проведенного в Поднебесье детства. Поставил свою кружку на стол и запел:

— Горы мои, прощайте, скалы и серый пепел.

Зовет меня то, что выше снегов, выше облака, выше солнца…

Другой страж откуда-то из-за спины достал многоствольную флейту и подхватил мелодию песни. Их поддержала арфа в руках третьего.

— Реки мои, прощайте, водопады, холодные брызги.

Зовет меня то, что чище хрусталя, чище воды в роднике, сильнее жажды.

Сосны мои, прощайте, густые чащи, луга и травы.

Зовет меня то, что злее волчицы, яростней барса в разгар охоты.

Несмотря на то, что орден и его гарнизон крылатых были в Тироне чуть ли не с начала времен, тут вряд ли кто хорошо понимал даахири, разве только Адалан. Но общее настроение песни, ее настойчивый, тревожный зов не услышать было невозможно: песню хранителя, даже если этот хранитель не хааши, понимают все.

— Дом мой и сад, прощайте,

то, что зовет меня вдаль, нежнее матери, желанней подруги, слаще меда а-хааэ.

Голос у Харууфа был на редкость сильный, глубокий, с большим охватом от нижнего до верхнего предела. В Гнездах его звали Соловушкой и все как один были уверены, что уж он-то в ночи а-хаи-саэ один не останется — столько девушек о нем вздыхали… А он, как и Сабаар, в праздник Наречения даже ночи не дождался — сразу же улетел в Тирон проситься на службу. Видно и правда, услышал зов предназначения.

Мой долг — моя жизнь и любовь — он зовет меня, время прощаться.

Я буду счастлив, я не вернусь.

Песня стихла, затихли, замерли слушатели — слова вдруг стали лишними, а веселье, подпитанное хмелем, только что царившее в зале — глупым и наигранным. Адалан не мог знать, что чувствуют другие, но самому ему стало стыдно за свое желание залить вином усталость и сомнения в собственной правоте, чтобы не разбираться, а просто все забыть и бездумно радоваться жизни… как будто он это умел. Он уже задумался, а не стоит ли проститься с Ваджрой и вернуться в замок, когда от компании юных магов, облюбовавшей подоконник, отделилась одна фигура и направилась прямо к Харууфу.