Хорошо вышло, эффектно. Он сжал кулак, сминая в комок тонкую пленку металла, покатал и выложил на стойку крупный, с куриное яйцо золотой самородок.

— Пойдет это в оплату ужина, почтенный?

— Ух ты… — округлил глаза трактирщик, — Неужто золото?.. Неужто как в монете?

Ну конечно, будет он стараться, примеси вводить, чтобы точно, как на монетном дворе: и медь, и никель… сейчас! Может, еще и чеканку с гербом? Но не объяснять же корчмарю-шиварийцу, что это во сто крат сложнее? Все равно не поймет. Адалан только фыркнул. За него ответил Ваджра:

— Лучше, чище, не сомневайся. Наш магистр-Одуванчик обманывать не станет — гордость насмерть заест.

Корчмарь недоверчиво повертел слиток в пальцах, потом все же прикусил на зуб. И разулыбался, шутливо грозя Адалану пальцем:

— Ну, магистр! Даром, что мальчишка! Эй, дочка, неси-ка сюда вино, лучшее!

— На всех, — добавил Адалан. — А нам с другом еще жареного… чего-нибудь.

— На всех! — согласился корчмарь. — На всех, дочки, слышали? Златокудрый магистр угощает! А ты, сынок, — добавил самому младшему мальчику из подавальщиков, — гостям закуски принеси, — и заговорщически подмигнул.

Надо думать, в убытке теперь не останется.

Между тем мальчишка вернулся с большим, покрытым тонкой лепешкой блюдом, на котором сочились жиром жареные ребрышки в окружении маринованных слив, огурцов, оливок и стручков сладкого и острого перца. А немного погодя вернулась и девушка, с трудом волоча три жбана вина, каждый — по полбочонка, не меньше. Два она передала подоспевшим сестрам, чтобы те разнесли гостям по залу, а с третьего сковырнула ножом сургуч, вытянула пробку и наполнила кружки Адалану и Ваджре.

Молоденькая подавальщица была красива и знала это. Двигалась быстро, но плавно, ни на миг не сутуля спину даже под тяжестью немаленького кувшина. Темно-оливковый хлопок хитона не скрывал, скорее подчеркивал ее почти детскую гибкую фигуру, едва начавшие округляться бедра, длинные ноги; груди же, высоко подвязанные поясом, напротив, казалась пышными, как у взрослой, а глубокий вырез, открывающий ложбинку между ними, так и притягивал взгляд. При этом девчонка все время улыбалась и постреливала глазками. А глаза — было на что посмотреть! — в обрамлении черных ресниц сияла настоящая орбинская лазурь. И волосы, темно-каштановые, лишь чуть светлее отцовских, скрепляла лента, как ни странно, тоже орбинская… Нет, никаких сомнений быть не могло: и крупноватый нос, и смуглая кожа, и темный цвет губ — все говорило о том, что почтенный Кадай — ее родной отец. Но пестрая, сочетавшая цвета не менее семи родов, лента все же… вот чудеса! Адалан сам не понял, как загляделся, а заглядевшись — задумался.