— Часов нет, но я могу и на попутке доехать.

Мы договариваемся о встрече, и я бреду на остановку, где уже полно народу.

— Эй, рванина, пешком иди! — слышу я из проезжающей серой Жиги голос мажора.

«У него и машина ещё есть, и Верка домой едет с комфортом», — зло отмечаю я.

Внезапно машина тормозит и сдаёт назад.

— Толя, поехали с нами, — выглядывает Веркина голова с переднего сидения.

— Оно мне надо? А вам надо? Всякую «рвань» возить.

Архарова вздыхает и выходит из машины.

— Толя, ты прости, я не знаю, зачем начала тебя разоблачать, может, приревновала… а Николай сейчас у тебя прощения попросит, — ворковала она, таща меня в машину, — Ну, представь, она сказала, что ты не пьёшь. Я на автомате возмутилась — вместе же недавно пили.

— Ты это, извини, я старше и должен быть мудрее, — действительно извиняется, повторяя явно Веркины слова, водитель.

— Ты тоже извини, я автоматически ответил на твой удар. А бью я сильно, — мстительно напоминаю парню, что я его ещё и избил фактически.

Дальше мы едем, общаясь уже без наездов. Вера умеет сгладить конфликт, и, довезя меня прямо до дома, выходит проводить.

— Толя, надеюсь, ты, как приличный парень, не станешь трепаться, с кем я целовалась? — тихо спросила она, чтобы не услышал её ухажёр.

— Я? Приличный? Попутала ты, я тупой хам! Но болтать не стану, если ты меня поцелуешь, — обнаглел я.

— С ума сошёл? Вот ты в самом деле хам. Да ни за что! Тем более, здесь, на виду у всех. Потом, где никто не увидит, наглец, — противоречит сама себе Архарова.

— Ясно, что наглец, мы с тобой с первого класса вместе, даже за одной партой сидели, но подождать подожду. Езжай, давай.

Мы и в самом деле сидели вместе классе в четвёртом или пятом. Меня тогда так наказал учитель — посадил с девочкой. Для нас, пацанов, это считалось наказанием. А я, помню, сидел доволен до ушей, Верка мне уже тогда нравилась, но вида не показывал. И мне стало понятно, чего Вера заставила своего влюблённого парнишку подвезти меня, да ещё и просить прощения. Папа должен был вернуться со дня на день у неё с новым званием из Москвы, а вот методы воспитания у него по-прежнему были старые, да и понятия старые. Верке — ремень, мажору — тюрьма.

Дома меня ждал рабский труд по растопке бани для отца и дойке коровы. Я рассказал бабуле про зуб и даже показал его, открыв рот. Деньги я вернул, но бабуля сказала, что даст мне их в дорогу. Золотой она человек!

На неделе я работать к отцу больше не пошёл, сказал, что надо готовиться к поступлению. Пару раз ездил на мотокросс, один раз удалось зайти в гости к моей любовнице Галине, и почти каждый день по вечерам шлялся по посёлку с друзьями. Должница Архарова мне на глаза не попадалась. От нечего делать крутил радиоприёмник, иногда ловил вражьи голоса на русском и английском языках. Было много музыки, были и новости. Так я узнал о штурме индийского храма и больших жертвах при этом. «А может Ганди летом убьют?» — засомневался я, но решил ничего не предпринимать. Числа десятого узнал от британского радио о попадании молнии в какой-то их собор. Ничего интересного. Основные мои мысли были о денежных средствах. Батя обещал давать по сотке, а это, плюс стипендия, уже приличная сумма. Хотелось поднять ещё, и самый простой способ — фарцовка вещами. Это я сразу отбросил. Кладов не знаю, бутылки сдавать — смешно. Но есть и ещё железные варианты. Я очень хорошо играл в длинные нарды и преферанс, помнил кучу важных спортивных событий и, наконец, мои знания языка, вполне можно конвертировать в наличные. С этим я решил работать в первую очередь. Но чего не ожидал, так это помощи Виктора Семеновича.