Первое, что бросается в глаза — это то, что дневник точно женский. На страницах множество набросков на полях, тут и там блестящие наклейки в виде сердечек, звездочек или животных.

А еще Мила всем известна аккуратным почерком, но иногда я вижу трепетание ее сердца, вылившееся в словах — в таких местах почерк становится отрывистым и летящим в мечтательные подростковые дали.

Невольно улыбаюсь, вспоминая Милу той радостной, необремененной взрослыми решениями, девчонкой, в которую был не просто влюблен, но которой был и очарован.

Вдруг ближе к концу тетради мне попадается страница, почти полностью закрашенная черным маркером. Только в центре красные слова: «Не читать дальше!»

Интересно, она оставила это предупреждение самой себе? Или на случай, если дневник попадет в руки постороннего? Только прежняя наивная Мила могла подумать, что это предупреждение кого-то остановит.

Сначала мне забавно, а потом я понимаю, что это именно то, что я ищу. Нечто, о чем говорила Катя. Что-то такое, о чем никто кроме Кати и самой Милы не знает.

Нервно сглатываю, подношу дневник ближе к свету и переворачиваю страницу…

Спустя десять минут я бросаюсь к двери. Спальня Милы всего в нескольких шагах.

Заставляю себя немного успокоиться, чтобы не шуметь. Жена спит внизу, наверняка еще и в берушах, как привыкла, но на всякий случай лучше не греметь.

Тихо захожу в спальню Милы. Она спит с ночником, который взяла в комнате Костика. Как мило.

Я с силой срываю одеяло и Мила тут же просыпается. У нее всегда был чуткий сон.

Садится и сначала пугается, шумно втягивая воздух. А потом узнает меня. Тогда она протирает глаза и недовольно хмурится.

— Алекс? Что ты тут делаешь?

— Вставай.

— Зачем? — Она с подозрением щурится. — Только не говори, что ты пьян. Я не собираюсь опять укладывать тебя в постельку, как ребенка.

Мое терпение, и без того висящее на волоске, моментально лопается. Я хватаю ее на руки, предупреждая не орать, иначе заткну ей рот. Мила, успевшая лишь охнуть, тут же затыкается и съеживается.

Мне неприятно ее пугать, но я сейчас так зол, что ей повезло, что я не набросился на нее пока она еще спала.

Я бросаю ее в кресло перед столом, где лежит ее дневник. Пока Мила отходит от шока, видя свою вещь выставленной на всеобщее обозрение, я запираю дверь на замок. Ярость и возбуждение борются во мне, внутренний огонь заставляет пальцы вздрагивать от желания придушить и трахнуть Милу одновременно.

— Что… Что это⁈ Почему это здесь? — Она поднимает на меня испуганный взор. — Ты прочел?.. Как ты мог⁈

— Как я мог? — спрашиваю тише, чем хочется. Без своего на то желания я постепенно превращаюсь в какое-то животное, которое почему-то получает удовольствие от того, насколько загнанной в угол выглядит Мила. — Как ты могла скрывать от меня это?