Ладин побелел так стремительно, что Аполонет даже пожалел его — на одно короткое мгновение.
— Ваше Величество...
— Нет, — оборвал Король уже без улыбки. — Это я должен говорить, а ты — слушать. И слушать внимательно. Айви Шторм поет в моем храме по моему приказу. Она дочь человека, который не раз спасал мою жизнь и жизни моих солдат. Если я услышу еще хоть одну грязную сплетню, распущенную по казармам или по храмовым коридорам, я решу, что кто-то слишком увлекся заботой о нравственности и забыл о субординации. Это ясно?
— Да, государь, — сквозь зубы выдавил Ладин.
Дамир поклонился, но взгляд его остался тяжелым.
— Мы услышали вас, Ваше Величество.
— Вот и славно. А теперь ступайте и молитесь о смирении. Оба.
Король уже повернулся к окну, явно считая разговор оконченным, когда двери приемной распахнулись с такой силой, что один из стражников едва не схватился за меч.
В зал буквально вкатился первосвященник Улар.
Обычно безупречно спокойный, он сейчас был белее мела. Тяжелая золотая цепь на груди сбилась набок, седые волосы растрепались, белоснежная ряса испачкана и порвана, а дыхание срывалось так, будто он не шел, а бежал через весь дворец.
— Государь, — выдохнул он, даже не поклонившись как положено. — Простите... простите, что без доклада, но в храме... в храме Хвенья...
Аполонет медленно обернулся.
Улыбка сползла с его лица.
— Что в храме?
Улар сглотнул, и впервые в жизни Дамир увидел в глазах старого первосвященника настоящий, неприкрытый ужас.
— Во время службы произошло страшное. Это Айви… Все из-за нее. Чертова ведьма! — захлебываясь, проговорил он.
В приемной повисла мертвая тишина.
Ладин медленно повернул голову к дяде. На его лице отразилось торжество, смешанное с суеверным страхом.
Глава 7. Голос бога
Кир пришел в храм задолго до начала службы.
Вечер медленно опускался на город, густел в узких улицах сизыми тенями. В главном храме Хвенья как всегда пахло горячим воском, ладаном, холодным камнем и людьми. Пономари зажигали лампады у ликов, служки расставляли тяжелые подсвечники, а первые прихожане входили внутрь с тем особым видом, который Кир ненавидел всей душой. Смиренные лица, опущенные глаза, сложенные крестом руки — и ни капли веры под этой шелухой. Страх, привычка, расчет, желание показаться благочестивыми. Все что угодно, только не любовь к богу.
Сегодня этого было особенно много.
Кир чувствовал.
Он стоял в дальнем приделе, скрытый тенью высокой колонны, и наблюдал, как храм постепенно наполняется людьми. Знать занимала места ближе к алтарю, жены советников шептались за кружевными платками, курсанты толпились у стен, чинно переговаривались пожилые купцы, в углу плакала над свечой какая-то вдова. Ничего нового. Обычная служба. Обычный вечер в столице.