— Вот здесь нужно оставить окошко побольше, — деловито комментирует Ленни, — чтобы почки сияли.
Мы работаем вместе: Ленни задаёт основу, я осторожно проплетаю боковины, а Нинель украшает верхушку закрученными усиками. Прутья удивительно послушные — они не ломаются, а мягко гнутся, сохраняя память формы. Места соединений Ленни фиксирует тонкими полосками влажной ивовой коры.
— Она высохнет и стянет всё намертво, — объясняет он.
Когда каркас готов, Ленни делает последний штрих — вплетает в центр несколько веточек с нераскрывшимися почками.
— Теперь встряхни, — говорит он.
Я легонько трясу готовый светильник — и почки вспыхивают тем самым нежным серебристым сиянием, заполняя всё плетёное сооружение изнутри. Свет льётся сквозь ажурные ячейки, рисуя на стенах движущиеся узоры.
— Он не гаснет до рассвета, — поясняет Ленни, поправляя конструкцию. — А если нужно сделать свет ярче, достаточно просто встряхнуть его.
—Я тут еще поющие ракушки нашла, — кричит Нинель, но Ленни ее перебивает:
— Да что толку от них? Они поют и поют.
Но дочь уже тащит маленькие раковинки и кладет мне в ладонь. Берет одну и крепко-крепко прижимает к уху.
— Послушай, мам. Я их часто слушала.
— Да, Нинель такое у нас любит, — замечает Ленни, развешивая светильник.
— Да! Люблю! — вытягивает губки, — и я всегда слушаю, когда мне очень скучно… Когда ты спишь… Или когда ты далеко…
— А я ей говорю, что надо спать, — начинает Ленни, — а она допоздна ракушек слушает!
***
Ленни бранится, но через брань — улыбается. Этакий взрослый серьезный мужчина.
Боже мой, как я его люблю!
В свою девять лет он взвалил на плечи целый мир и… с этим справляется. Не каждый взрослый далеко с этим справится. Достаточно вспомнить их отца…
Пытаюсь представить какой он, но тут же понимаю — эта страница в истории лишняя. Если человек хоть раз предал своих детей — то имя ему одно — мразь!
Пока я спала — Ленни делал для Нинель все.
А Нинелька… Она такая искренняя, нежная… Моя любимая девочка!
Смотрю на них… вытираю слезу…
Я опускаюсь на колени, раскрываю руки и просто жду, затаив дыхание…
… жду.
На глаза наворачиваются слезы, на сердце разрывающая душу вина…
Вина за то, что “спала”, что не просекла обман Хелены с таблетками.
Вина — что допустила такое отношение к себе. Что Хелена пришла в наш дом, что муж — отец детей — так поступил с ними, а я не смогла защитить малюток, оградить…
Что я ничего не смогла.
А должна была!
Правда, я совсем не помню этой жизни…
Вот офис помню.
Одинокую квартиру — помню.
Как попала сюда — тоже смутно помню.
Но это уже все неважно. Важно одно: