Уланова… Я чуть не подавилась «картошкой». Конечно, я слышала это имя в прошлой жизни - его произносили с трепетом. Это ведь легенда русского балета. И вот сейчас я видела ее своими глазами — живую и молодую, на сцене, в спектакле, который шел на сцене Большого театра.

Мне хотелось заплакать от восторга. От того, что я попала в мир, где теоретически могу выступить на одной сцене с такой, как Уланова.

Всю следующую неделю я ходила как завороженная. Перед глазами стояла сцена - огни, костюмы, музыка. Я прокручивала в голове каждое движение Царь-девицы, каждое па, каждый поворот. И понимала со все большей отчетливостью: да, это мое, абсолютно точно. Это моя стихия, я не смогу жить без танца. И не буду.

— Дарья, ты чего? — спросила баб Нюра, увидев, что я стою посреди коридора с поднятой рукой. — Опять в балерины играешь?

— Репетирую, — ответила я.

— Репетирует она, — баба Нюра засмеялась. — Ну, репетируй, репетируй… Все лучше, чем по дворам носиться.

Она ушла на кухню, а я осталась стоять у стены, прижимаясь к ней спиной.

— Выход на сцену, — прошептала я. — Первая позиция, вторая, третья…

В этот же день мать вернулась домой расстроенная. Она долго курила возле форточки, но я уже чувствовала: дело неладно. Наконец, набравшись решимости, она повернулась ко мне и произнесла:

— Не берут тебя, Дашуля, в балерины. Сегодня была в хореографическом, сказали, возраст вышел. Вот так-то.

И словно боясь, что я сейчас разрыдаюсь, она быстро вышла из комнаты, затем ее голос послышался на кухне: мать уже что-то активно обсуждала с соседками.

Первое, что пришло мне в голову – действительно разрыдаться… И я поплакала, целых пять минут. Затем вытерла слезы и задумалась.

— Решение, сказали, окончательное, — за ужином мать рассказала подробности своего визита. — Тринадцать лет без подготовки, даже слушать ни о чем не стали.

— Что, даже документов не возьмут? До вступительных экзаменов не допустят? — я не могла поверить до конца в такой поворот.

Мать покачал головой.

— Да, сказали, нет шансов, — она погладила меня по голове. — Эх, если бы раньше… можно было бы тебя в танцевальный какой кружок отдать, но ты ведь никогда о танцах и не думала.

Сидевший тут же за столом отец молчал, жуя картошку. А когда ужин закончился, а мать ушла на кухню мыть посуду, произнес:

— Завтра пойдешь со мной… кое-куда. Только матери не говори.

В его глазах блеснуло что-то такое, ясно говорившее – вопросов лучше не задавать. Но вспомнив о «непростом» дедушке, я поняла: надежда остается, пусть и призрачная.

— Едем к твоему деду, — заговорщически сообщил мне отец на следующий день.