— Балериной? — тетя Паша удивилась. — Так туда еще попади попробуй!

— Да уж, — вздыхала мать. — Вряд ли попадет... Раньше надо было думать, а то ударило чего-то девке в голову, не идут танцы из ума!

Вечером, после празднования первого мая, я стояла у окна в своей комнате и смотрела на Рождественский бульвар. Внизу гуляли нарядные люди с флагами, с шарами. Кто-то пел «Катюшу», кто-то танцевал под гармонь, кто-то просто смеялся. Вот прошел военный - в начищенном мундире, при орденах, сухой и прямой, как колода. За ним семья - жена в шляпке, дети в наглаженных рубашках… Мило.

— Дарья, иди уже спать, — позвала мать. — В школу завтра.

А я смотрела в окно и вдруг поняла, что вообще-то не все здесь так запущено. Вот что по сути было у меня в прежней жизни? Пафос, зависть и одиночество! А здесь просто какое-то братство: мы ссорились, мирились, стирали в цинковых корытах, играли в лото, имели один телефон на всех, но при этом как-то все это ощущалось общим, совместным, равным.

Я ложилась на железную кровать, накрывалась байковым одеялом и закрывала глаза. Лампочка Ильича в коридоре горела желтым глазом, телефон молчал. Где-то на кухне тетя Клава мыла посуду и напевала: «Ой, цветет калина в поле у ручья…»

А я, кажется, начинала даже любить все это...

Несмотря на то, что теперь я постоянно была занята – то учебой, то играми с Аленкой, то помощью матери с уборкой и готовкой, мечты о танце я не оставила. Просто ненадолго отложила, чтобы войти в колею.

К концу мая я поняла, что колея проторена. И теперь пора подумать о моем призвании – балете. И если в прошлой жизни мне пришлось уйти в бальные танцы, то теперь я хотела во что бы то ни стало попасть в настоящий балет. Желательно, в Большой театр.

Как раз подходил к концу учебный год, я заканчивала шестой класс. А летом, насколько я знала, идут вступительные во все училища, профессиональные школы и прочие учебные заведения. Так что я должна была попытаться.

Да, мне тринадцать лет, ну и что? Если очень захотеть, как говорится… К тому же, оказавшись во времени, когда пробивание себе грудью дороги приветствовалось, я собиралась этим воспользоваться. Поступали же как-то в Советском Союзе актрисы из деревень в киноучилища? А я чем хуже?

Но сначала нужно было понять, на что я способна. Сейчас, в новом теле.

Утром в воскресенье, когда работавший посменно отец ушел, а мать отправилась в очередь за керосином, я осталась одна. В комнате было тихо - только за стеной соседи завели патефон, и оттуда полился голос Утесова: «У самовара я и моя Маша…»